В тени кладбища

Весной 1994-го на меня непонятным образом вышла журналистка местного,  магдебургского телевидения — Хильда Кригер. Лет сорока, худющая, баскетбольного  роста и сложения, с нескладными движениями и неразборчивой, смазанной  речью, она  располагала к себе удивительной непосредственностью и открытостью. Наверно, поэтому,  несмотря  на мой сомнительный немецкий, уже через полчаса мы общались как старые, добрые знакомые. Фрау Кригер искала помощника с журналистским  опытом говорящего по-русски, (российские воинские части уходили из Германии и появилась возможность получить ответы на накопившиеся за годы «железного занавеса»  вопросы) и, одновременно, секретаря, который навёл бы порядок в бумагах и напоминал о встречах. От второй роли я отказался, так как не мог навести порядок в собственных делах. На журналистскую же работу, тем более, по-русски, согласился с удовольствием.  И сразу получил необычайно интересное задание.

– Незадолго до конца войны, в апреле 1945 года, – рассказала Хильда, выкуривая  сигарету за сигаретой, (мы сидели в её бюро и пили крепкий, чёрный кофе без сахара)    немцы в срочном порядке вывозили немногих оставшихся в живых заключённых, в основном, евреев, из Освенцима на Запад. Километрах в 30-ти от Магдебурга поезд попал под налёт американской авиации. Рельсы были разбиты, охрана разбежалась. Заключённые, тяжело больные, измождённые до предела, более скелеты, чем люди, оказались на свободе. В открытом поле. Без еды и тёплой одежды. Как узники продержались до прихода войск союзников (туда первыми вошли американцы), не совсем ясно. По некоторым сведениям, приносили продукты жители окрестных  деревень. Впрочем, продержались  немногие. Большинство людей (около ста человек) умерли и были захоронены там же. Среди американских военных были евреи.  Оказался даже раввин. Так в чистом поле, недалеко от маленького городка Хиллерслебен появилось еврейское кладбище. Хильда протянула мне фотографию,  перепечатанную из американской  газеты. Снимок был нечёткий, любительский.

– Вот, взгляните, – она водила длинными пальцами с хорошим маникюром по снимку. — Надгробные камни с магендовидом, кирпичная ограда. Всё по еврейским законам.  

Хильда закурила очередную сигарету и замолчала. Она молчала, нервно постукивала пальцами по столу, делала ненужные, суетливые движения и мне казалось, что эта давняя история с еврейским кладбищем (крошечным эпизодом в страшной трагедии Холокоста) волнует её больше, чем подобная история может волновать немецкую журналистку. Это было непонятно, но спрашивать я не стал.

- В марте 1946 года, после каких-то политических игр, — продолжила Хильда, наконец, -территория, где было кладбище, отошла к советской зоне. Здесь расположилась  воинская  часть. Кладбище, тем более еврейское, не вписывалось в стандартный набор  необходимый для несения воинской службы, и его, попросту, срыли бульдозерами.  Потом заасфальтировали. А на этом месте построили строевой плац и спортивную площадку.

Хильда говорила быстро, часто затягиваясь, и, по прежнему, волнуясь. Иногда вставала  и начинала ходить по комнате. Я с трудом схватывал  суть.

– Недавно эта история попала в немецкую печать и вызвала много шума. Российские военные выступили с опровержением. Что никакого кладбища не было. И, вообще, всё это чушь и  погоня за сенсацией.

-Поговорите с комендантом, другими офицерами или солдатами, с местными жителями. Может, удастся достать какие-нибудь документы или фотографии.

 Она протянула мне листок бумаги, – Вот телефон коменданта, подполковника  Агафонова Арсения Витальевича (Хильда выговорила имя с трудом, сделав всюду неверные ударения) и адрес воинской части – А это, – она вынула из сумочки сто марок,- на возможные расходы. Но спешите. Ещё две-три недели и, — Хильда  неожиданно закончила по-русски, – поезд ушёль.

На следующий день с утра я позвонил коменданту. Разговор получился странный:

– Алле. Лейтенант Мучных у телефона.

– Позовите, пожалуйста,  Арсения Витальевича.

– Кто спрашивает?

– Мадорский, корреспондент местного телевидения.

– По какому вопросу?

– Договориться о встрече.

– С какой целью?

– Хочу задать несколько вопросов .

–  Минутку.

В трубке надолго воцарялась тишина, сквозь которую иногда пробивались голоса, смех, отдалённая  музыка. В комнате работал телевизор.  Наконец,  когда уже,  казалось, никто трубку  не поднимет, раздавался новый голос:

– Слушаю. Кто говорит? – И разговор повторялся. Раз за разом. День за днём. Ясно было, что комендант Агафонов, если и мечтает о чём-то, то не о встрече с корреспондентом немецкого телевидения.

Череп и кости

Прошла неделя, дозвониться не удавалось. Я решил ехать без договорённости. И вовремя. Завтра было бы поздно. Часть уходила домой. На КПП остановил смуглый, похожий  на грузина  часовой. Я протянул  паспорт.

– К коменданту, товарищу Агафонову. По личному делу.

Грузин позвонил. Потом ещё раз. Никто  не знал, где находится комендант.

–  Ни фига  не разберёшь.  Видите, что творится.

К пропускному пункту подъехал микроавтобус. Вышли двое мужчин в непонятного образца,  синей форме с немецкими овчарками на поводке.

– Слушай, отойди, дорогой. Смена караула.

Двое с собаками вошли в пропускной пункт, поздоровались с солдатом за руку. Подумали, подали руку и мне.

– Всё  – сказал  грузин. – Ухожу.  Немцы будут охранять. – Неожиданно  наклонился и прошептал, путая ты и вы:

– Проходи. Я Вас не видел. Ищи своего коменданта.

 Я прошёл на территорию части. Здесь всё напоминало декорации из триллера. Или фильма ужасов. На улицах ни души. У серых, обшарпанных домов кучи мусора. Только изредка на огромной скорости проносятся раздолбанные машины без номеров и исчезают  за поворотом.

– Вам кого? – раздался  голос.

Я вздрогнул. Голос доносился откуда-то сверху. Почти с неба. Взглянул наверх. Из  раскрытого настежь окна низкого второго этажа задумчиво смотрела на меня голова.  С большим, мясистым носом, широкими, немного свисающими щеками, небольшими,  навыкате глазами. Других частей тела не было видно и ощущение сюрреалистической  нереальности происходящего охватило меня.

– Вам кого? – приветливо повторил голос.

–  Ищу коменданта, Арсения Витальевича.  Не знаете,  где он?

– Не знаю. Может, в штабе. А зачем Вам?

Я вгляделся. По расслабленному лицу, непроизвольно закрывающимся глазам, другим неуловимым приметам, понял, что владелец голоса пьян. Хотел идти дальше, но желание получить информацию заставило остановиться и, глядя вверх на странную,   задумчивую голову, кратко изложить историю с кладбищем.

Голова приподнялась. Показались руки, широченные плечи с капитанскими погонами, волосатая грудь из под расстёгнутой  формы. Голова высунулась из окна, осмотрелась  и тихо, почти как в известной сцене из фильма «Белое солнце пустыни», произнесла:

«Заходи».

По грязной лестнице поднялся на второй этаж. В однокомнатной квартире мебели почти не было. На полу мусор, пустые бутылки.  Капитан  был пьян, что называется, в дымину, но руку пожал крепко, уверенно:

– Андрей Иванович. Присаживайтесь. Выпьете?

– Я за рулём. Чуть-чуть.

Выпили. Андрей Иванович рассказал, что жена с дочкой на днях уехали. А он собирается  завтра.  Пожаловался:

– Только нормальные бабки пошли. В валюте. И уходим. Я напомнил о кладбище.

– Не знаю, связано с кладбищем или нет. Но два года назад, когда только начинал здесь  службу, рядом со спортплощадкой решили бассейн построить. Вон там, – он ткнул пальцем куда-то в сторону, – стали рыть и сразу откопали, твою мать, череп и кости. Приносят мне. Я к генералу комдивизии. И получаю приказ:

– Строительство прекратить. Место забетонировать. Вот такие дела. – Капитан развёл  руками:

– Ещё выпьете?

Я поблагодарил, отказался  и отправился дальше на поиски Арсения Витальевича.

Какая разница — русские или евреи?

Ближе к центру городка стали попадаться прохожие, похоже, офицеры. Но странные. В штатском. Небритые. Некоторые навеселе. На вопрос: «Где можно увидеть коменданта»? отвечали по-разному: «Трудно сказать. Нет в части. В штабе». Я запутался окончательно и обрадовался, когда неожиданно лицом к лицу столкнулся со знакомым часовым–грузином. Тот тоже вроде был мне рад.

– Всё ищете?

– Да.

– Так комендант  в этом  доме. Во втором  подъезде.  Столярничает.

В подъезде явственно слышался звук рубанка. Дверь в квартиру на первом этаже была открыта. Я вошёл. Пахло свежеструганной доской, столярным клеем, чем-то ещё приятно  – лесным. Первое, что бросилось в глаза –  два, прислонённых к стене, и сделанных, видимо, только что, больших, с человеческий рост креста. Невысокий, плотный мужчина средних лет, плавными, точными движениями строгавший очередную доску, остановился.  Выпрямился:

– Слушаю.

– Арсений Витальевич?

– Да. Вы кто?

Я представился. – Немецкое телевидение интересует история с еврейским кладбищем,  которое было после войны на месте спортплощадки. — Вынул фотографию, которую мне дала Хольда.

– Как попали в расположение части? – раздражённо спросил комендант, мельком взглянув  на фото.

– Да там  немецкая  охрана. Они пропустили, – соврал я.

– Безобразие. Ничего не знаю ни про какие еврейские кладбища. Уходите. Здесь  нельзя. – Он снова принялся строгать. Про меня как будто забыл. Я не выдержал,  спросил:

– Зачем   кресты?

Комендант некоторое время продолжал работать молча, как будто не слышал вопроса. Потом распрямился, отложил рубанок, присел на стол, где лежали доски. Ответил   неожиданно спокойно и доброжелательно:

– В прошлом году погибли на учениях пять солдат. Приняли решение похоронить по- христиански. Теперь это можно. – Комендант закурил, глубоко затянулся. – Если хотите списки погибших солдат, я Вам дам. Пусть немецкое телевидение о них расскажет. Какая разница – русские или евреи? Русское кладбище или еврейское?

– Это не просто евреи, – возразил  я. – Это узники Освенцима. Память о них –  память о том, что произошло. Память о Катастрофе. Вы правы –  нет разницы между русскими и евреями. Но Вы делаете кресты для могил русских солдат и, конечно же, не хотите, чтобы на месте, где они похоронены, построили жилой дом, магазин или ещё одну спортивную площадку. Верно?

Комендант помолчал.

– Покажите ещё раз Ваше фото – Я достал снимок. Он долго всматривался. Потом  подвёл меня к окну. – До конца улицы и направо, похоже, там и есть это место. – Он как-то смущённо потёр руки. – Желаю успеха. Извините,  погорячился.

Я поблагодарил коменданта. Вышел на улицу, прошёл до конца, свернул направо,  потом долго стоял, глядя на заасфальтированную, спортивную площадку с кажущимися  теперь одинокими и ненужными турником и брусьями. Пытался представить, как здесь всё происходило более чем полвека назад.

Так выглядит еврейское кладбище в Хиллерслебене сегодня

Так выглядит еврейское кладбище в Хиллерслебене сегодня

Постскриптумы,  без  которых  история  кажется   неполной

– Через два месяца по магдебургскому телевидению показали сюжет о еврейском кладбище.

– Через два года на месте кладбища при содействии правительства земли Саксония  – Ангальт и еврейской общины Магдебурга был поставлен памятный камень.

– В июне 1995 года камень памяти узникам Освенцима был осквернён местными неонацистами: разрисован свастиками и частично разрушен.

– Позже Хильда Кригер рассказала мне, что бабушка её была еврейка. В 1942 году попала в Освенцим. Дальнейшая судьба ее неизвестна.

Послесловие

Я рассказал, как начиналось расследование истории с еврейским кладбищем в Хиллерслебене. Кладбищем, которое превратилось в спортплощадку. Моё участие в расследовании на этом закончилось. Однако позже оно было продолжено другими журналистами и стали известны некоторые детали, о которых ни Хильда, ни я не знали. Нацисты заметали следы и поезд с 2400 узниками лагерей разных национальностей (особенно большая группа была венгерских евреев) следовал из концлагеря в Берген-Бельзен в концлагерь Терезенштадт. После бомбёжки поезда авиацией 7 апреля 1945 года (это были англо-американские самолёты) узники, действительно, оказались на свободе и до прихода американских войск поселились в близлежащих деревнях. В каждом доме жило по несколько семей. Многие умерли от тифа и истощения. Евреи, как я уже писал, были похоронены на еврейском кладбище. После ухода советской армии в 1994 году на спортплощадке провели раскопки и обнаружили останки 144 человек. Из них в 136 случаях удалось установить личность умерших узников. Шесть останков остались неопознанными.

Лев Мадорский