• Home »
  • Культура »
  • «Никогда не забывай!» (памяти Александра Аркадьевича Галича)

«Никогда не забывай!» (памяти Александра Аркадьевича Галича)

«Это было и, боюсь, будет завтра…»

«…возвращается боль, потому что ей

некуда деться» (А. Галич)

«Я увидел… залитое слезами лицо великого мудреца и актёра Соломона Михайловича Михоэлса… за день до отъезда в Минск, где его убили, Соломон Михайлович показал мне полученные им из Польши материалы – документы и фотографии о восстании в Варшавском гетто… Прощаясь, он задержал мою руку и тихо спросил: «Ты не забудешь?.. Не забывай…, никогда не забывай!..»

«Я не забыл, Соломон Михайлович…»

«Зал Дома учёных в новосибирском Академгородке… Я только что исполнил… песню «Памяти Пастернака», и вот после заключительных слов случилось невероятное – зал, в котором в этот вечер находились две с лишним тысячи человек, встал и целое мгновение стоял молча, прежде чем раздались первые аплодисменты».

Между двумя этими событиями в биографии А. Галича (лишь незадолго до этого переставшего официально именоваться Гинзбургом, каким его знали с 19 октября 1918 года) – двадцать лет, а ровно посреди них – то, что определило название повести, включающей их описание – автобиографической  «Генеральной репетиции».

Из-за чего же будущему театру «Современник» «не рекомендовали» открываться,  почему не «принимали» худ. советы (т.е. спецкомиссии! — как было заведено при Советах) пьесы «Вечно живые» В. Розова, «Матросская тишина» А. Галича?

«Нет, не тянут ребята», — изрёк приглашённый на предстоящую экзекуцию в качестве то ли эксперта, то ли дипломата Г. Товстоногов (подлинной причины запрета он, грузинский еврей, коснуться не посмел).

Но вот что вспоминал полвека спустя Игорь Кваша, игравший в остановленном на генеральной репетиции спектакле главную роль – скрипача Додика: «Как же живо мы играли, какой степени проникновения друг в друга достигали… гениально играл Е.Евстигнеев (отца Додика, Абрама Шварца – Ф.Н.)… этот сормовский парень, бывший заводской слесарь… уловил… суть национального характера… и интонации, и ход мыслей, и местечковость, и вселенскую грусть, и нежность, и силу. Там смешалось всё: страх, его преодоление, мужество маленького запуганного человека… Замечательно играл Табаков мальчишку-солдатика, упёртого антисемита… Вообще все превосходно играли… Каждый раз, когда шли прогоны, ревел белугой» (и не он один, по свидетельству столь же близко к сердцу принимающей коллизии пьесы Г. Волчек).

Быть может, Кваша и Волчек, по этническим мотивам, были особенно пристрастны к материалу? Но вот что писали, казалось бы, расположенные к более объективной оценке люди:

«Мы работали взахлёб», — вспоминает О. Табаков

«Матросская тишина» — одно из высших достижений режиссуры тогда совсем молодого Олега Ефремова и целой плеяды начинавших свой путь талантливых актёров», — считает В. Виленкин.

Значит, дело не в спектакле, а в пьесе? Тот же Табаков   позже, уже в качестве руководителя театра (даже  трёх: «Современника», «Табакерки»,  а затем и «МХаТ»), уверенно говорил: «Пьеса Александра Галича, по-моему, выдержала испытание временем… —  и признаётся: «Мне хотелось более чем через четверть века показать пьесу… тем, кто смотрит на эти годы как на жизнь на Марсе»».

А вот коллективное мнение авторитетнейшего круга ценителей искусства. «Пьеса… ошеломила. Такого Галича мы не знали», — утверждает Г. Аграновская.

Наиболее близкие Галичу люди стремились уточнить, чем же она «ошеломляла»?

«Матросская тишина»… тогда была (похоже, — опечатка: «била»? – Ф.Н.)… в самую точку, говорила о чём-то важном и существенном», — предполагает В. Некрасов.

«Более ста театров собирались ставить его пьесу, — сообщает Ю. Нагибин и объясняет запреты: «Матросская тишина» по тем временам была опаснее вольнолюбивой гитары поры оттепели и застоя» («тогда» и «по тем временам» свидетельствуют об историческом контексте восприятия руководящими «инстанциями» пьесы Галича).

Почему «опаснее», без обиняков разъяснила автору с глазу на глаз инструктор ЦК КПСС Соколова: «Вы что же хотите…, чтобы в центре Москвы, в молодом столичном театре, шёл спектакль, в котором рассказывается, как евреи войну выиграли?! Это евреи-то!… (А  ведь,  по замыслу автора, пьеса как раз и «прославляла народ, победивший фашизм и сумевший осознать себя как единое целое», что ярче всего проявилось в сценах, показывающих интернациональное братство раненых и умирающих в санитарном вагоне – Ф.Н.)… русские люди,  украинцы, белорусы с оружием  в руках защищали свою землю – не в регулярных частях, так в партизанских, — били фашистов, гнали их, уничтожали… А евреи?!.. Шли покорно на убой – молодые люди, здоровые. Шли и не сопротивлялись! Трагедия? Да! Но для русского человека… есть в этой трагедии что-то глубоко унизительное, постыдное…» («Поклевещи, поговори», — комментирует подобные речи Галич в песне-«философском этюде»  «О принципиальности», а в «Реквиеме по неубитым…» он пишет:

 

Должно быть, с Павликом Коганом

Бежал ты в атаку вместе

И рядом с тобой под Выборгом

Убит был Арон Копштейн!

 

Но это поэты, натуры романтические, возвышенные, психологически готовые к самопожертвованию.

А в «Генеральной репетиции» Галич рассказывает о вполне земной подружке своей юности Лии Канторович, которая ушла на фронт медсестрой. За свою недолгую военную службу она вынесла с поля боя больше пятидесяти раненых, а когда под Вязьмой был тяжело ранен командир роты, Лия оттащила его в медсанбат, вернулась на позицию и подняла бойцов в контратаку… Уже в сентябре сорок первого года Лия была убита. Посмертно ей присвоили звание Героя Советского Союза (к слову, по числу Героев, соотносимому с демографическим, евреи, ничтожно  малые по числу, — были третьими! — см. статью — прим. ред.). Лия ушла на фронт добровольно, как кузина Игоря Кваши, как мой (автора) старший брат, в выпускном классе не пропускавший в газетах списков убитых и награждённых «лиц еврейской национальности» и не доучившийся  до получения аттестата).

…А Соколова продолжает «обличать» автора «Матросской тишины»: «Скрипач этот ваш, Додик!.. Когда в конце диктор читает правительственное сообщение и комиссар говорит – вот, дескать, что мы с вами сделали, — то получается, что это Додик всё сделал?!.. А с папашей у вас и вовсе полная путаница! То он жуликом был, то вдруг в герои вышел – ударил гестаповца скрипкой по лицу! Да не было этого ничего…, не было!»

Ещё одна инвектива разоткровенничавшейся кухарки, дорвавшейся наконец до управления пусть не всем государством, но культурой: «… в двадцатые годы – так уж оно получилось, — когда русские люди зализывали, что называется, раны, боролись с разрухой, с голодом, представители еврейской национальности в буквальном смысле слова заполонили университеты, вузы, рабфаки… Вот и получился перекос!.. Возьмите… к примеру, кино… Ведь одни же евреи!»..

Желание Соколовой и Ко «устранить перекос» Галич «квалифицировал» как «всё то же стремление к созданию гетто.., этакого интеллектуального гетто, которое «оградит» наши больницы и институты, наши издательства и редакции, наши киностудии и театры от проникновения в них представителей сионистской «пятой колонны»»…

Вот начальные строфы моего любимого (пожалуй, даже и сегодня не устаревшего) «Предостережения»:

 

Ой, не шейте вы, евреи, ливреи!

Не ходить вам в камергерах, евреи!

Не горюйте вы зазря, не стенайте,

Не сидеть вам ни в Синоде, ни в Сенате.

А сидеть вам в Соловках да в Бутырках,

И ходить вам без шнурков на ботинках,

И не делать по субботам «лехаим»,

А таскаться на допрос с вертухаем.

 

В вариантах последней строфы есть и такой:

 

Это правда, это правда, это правда:

Это было и, боюсь, будет завтра.

Может, завтра, может, даже скорее…

Так не шейте ж вы ливреи, евреи!  

 

У Галича в комментарии, – несколькими строками выше: «Шуточная песня. В моей судьбе она сыграла неожиданно значительную роль. Именно за эту песню, когда меня исключали из Союза писателей, я был обвинён в пропаганде сионизма». А ведь таких песен (да и стихов) совсем немного у Галича. Для обвинения в т.н. «пропаганде сионизма»  куда больше подходит его проза (и не только «Генеральная репетиция» с мартирологом: С. Михоэлс, П. Маркиш, И. Бабель и другие, но и незаконченные «Блошиный рынок» и «Ещё раз о чёрте»,  сюжеты коих связаны с эмиграцией «на историческую родину»). Думается, именно проза вызвала нарекания «друга детства» писателя: «Зачем же ты… занимаешься какой-то там еврейской темой?.. Пускай об этом пишут другие – со стороны еврея это бестактно (?!)». Другие-то пишут (например, тот же Олег Табаков: «Мне,  в котором смешалось четыре крови – украинская, русская, польская и мордовская – антисемитизм омерзителен»). Однако лично мне, еврею, который почти шесть десятков лет преподавал русский язык и литературу, особенно дорого то, что Галич «помнит имя своё», не пытаясь стать «полезным евреем» (из того же «Предостережения»), как многие в его время и позже.

                                                                                                                   

Феликс Нодель