Главная страница Написать нам письмо Поиск по сайту


   »  Главная страница
   »  В мире
   »  Россия
   »  Ближний Восток
   »  Мнение
   »  Экономика
   »  Медицина
   »  Культура
   »  История
   »  Право
   »  Религия
   »  Еврейская улица
   »  Разное
   »  English


Подписка  «   


Архив Россия: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37
Архив Новости: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 39, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48
Архив Ближний Восток: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22
Архив В Мире: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20
Архив Мнение: 1, 2, 3, 4, 5, 6
Архив Еврейская улица: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37
Архив Ксенофобия: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7
Архив Культура: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10
Антитеррор, Спецкорры МЕГ





  ПАМЯТЬ НЕСКОНЧАЕМОЙ НОЧИ «

ПАМЯТЬ НЕСКОНЧАЕМОЙ НОЧИ

ПАМЯТЬ НЕСКОНЧАЕМОЙ НОЧИ
К столетию Семена Израилевича Липкина
Он не дожил всего восьми лет до своего столетия. А то бы мы посидели в этот сентябрьский день с ним за праздничным столом, он бы угостил нас своими шутками, не иссякавшими в самые начиненные кагэбэшными страхами дни, он бы с нами отведал вина, а главное, он бы нас опять и опять потчевал рассказами о пережитом. Говорить необычно верно подобранными словами о своем непомерном жизненном опыте Липкин умел и в беседе, и в мемуарной или романной прозе, и в длинных поэмах, и в коротких стихах. Мне хочется назвать хотя бы только разделы в оглавлении жизни Липкина, о которых он успел нам рассказать в написанном и в том, что довелось от него слышать.
В стихах поэта нет-нет да и мелькнет снова пышная и, казалось бы, заманчивая Одесса последних лет перед тем, как «Володя Бланк пошел ва-банк» (шалун-поэт присвоил не слишком им ценимому Ленину девичью фамилию матери этого основателя советского государства). А после – одесская средняя школа, где учеников пичкают казенным атеизмом, только двое ребят ему противостоят: воспитанный в православной вере Сергей Королев – будущий завоеватель космоса – и Семен Липкин, чей усвоенный с детства ветхозаветный иудаизм потом в его душе и поэзии мирно соседствовал с новозаветным христианством, буддизмом полюбившихся ему еще до войны и во время нее калмыков, и с мусульманством тех, других народов Азии, чьи традиции он мастерски передавал в своих переводах.
После переезда восемнадцатилетнего Липкина в Москву там сложилась четверка совсем молодых поэтов – «Квадрига», как он назвал свое стихотворение о них. В нее входит друживший с Липкиным на протяжении многих лет «слагатель дивных строк» Арсений Тарковский, «кареглазый и южный» художник и поэт Аркадий Штейнберг, Мария Петровых, чей «размах», по словам Липкина, «воспет Осипом и Анной» (Мандельштамом и Ахматовой).
В предвоенные годы Липкин не раз встречается с самыми большими поэтами предшествовавшего поколения – прежде всего с Мандельштамом: это Липкину мы обязаны описанием сцены, во время которой Мандельштам спускает с лестницы виршеписца, пришедшего пожаловаться, что его не печатают, и вдогонку ему несутся гневные вопросы: «А Иисуса печатали? А Будду печатали?» Липкин в стихах описал встречи с Андреем Белым, который предстал перед ним как «колдун и арлекин». Всего в нескольких четверостишиях он рассказал о дне, проведенном вместе с Мариной Цветаевой: я мог оценить сжатость его стиля – мне довелось слышать подробный рассказ Липкина о том же дне. В стихотворении опущены и эпизоды, роняющие других писателей (Юрия Олешу, чьи пьяные собутыльники вынудили своей наглостью рассерженную Цветаеву уйти из кафе «Националь»), и факты карнавальные (в Москве тогда не было общественных уборных и для соответствующих целей Липкин ведет свою спутницу в хорошо оснащенный райком).
Меня изумляли богатство и достоверность деталей в памяти Липкина, что делает его мемуары собранием бесценных свидетельств. Еще до войны началась его дружба с Василием Гроссманом, которому и нам всем он оказал неоценимую услугу, сохранив, а потом и передав за границу для издания арестованный советской тайной полицией роман.
Третьим в союзе незаурядных прозаиков был рано умерший Андрей Платонов (Липкин вспоминал их встречу во время войны – как водилось и до нее, друзья, встретившись, выпили, а вот была проблема, чем закусывать. Платонов, и здесь обнаруживая недюжинную языковую изобретательность, обозвал Липкина «садистом на закуску»). К тому времени Липкин уже стал признанным переводчиком стихотворных эпосов народов, входивших в СССР. Поездки с этой целью в Среднюю Азию вели к неожиданным встречам. В среднеазиатском доме отдыха, куда поселили молодого переводчика, тот видит приехавшего отдохнуть (как раз перед предстоящим арестом, судом и расстрелом) Бухарина, они проводят вечер в разговорах о латинских стихах.
Успешно законченный перевод Липкина делает его одним из участников иронически описанной им в стихах и в романе «Декады». Во время этого советского парадного празднества Липкина приглашают в Кремль, к его столу в своих бесшумных кавказских сапогах подходит Сталин – это описано в липкинской прозе.
В те предвоенные годы Липкин стал мастером стиха. Востоком он занялся всерьез почти как исследователь, но основное – как человек желающий подружить читателей с другим миром. Это приобретенное им искусство, граничащее с виртуозностью, и потом отличало его собственные стихи и переложения великих стихов прошлого — Бодлера, Верлена, древнейшей месопотамской поэмы «Гильгамеш».
Первые два года войны Липкин проводит в испытаниях отступления, иногда почти бегства – вместе со всей армией. Здесь закладываются те черты его будущей поэтики, которые отчасти напоминают лучших совсем молодых поэтов военного поколения с той же свирепой оголенностью жутких деталей. Его написанное необычным для русской поэмы вольным стихом большое сочинение «Техник-интендант» прокладывает новые пути в метрике нашего стиха, отвечающие новизне высказанного в этой вещи военного опыта.
В осенние месяцы 1942 года Липкин добирается до Сталинграда. Его стихи о боях в этом городе, о переправе на правый берег, помеченные октябрем – декабрем, я всякий раз, их перечитывая, воспринимаю как свидетельство чуда. Он сам уже в них понимает несказанность происходившего:
Чтоб не гадать о гибели,
Пошутишь, рад, не рад,
И засмеешься невпопад,
А все ж на место прибыли –
В горящий Сталинград.
Я бы эти стихи, «Правый берег», под которыми стоит «Ноябрь 1942, Сталинград», читал по телевизору вместе с сохранившимися в РГАЛИ записями липкинского друга Гроссмана, в те сутки каждую ночь переправлявшегося с одного берега на другой – правый – и вечером успевавшего зафиксировать всё, что видел днем (из этих поразительных заметок и возникли фронтовые главы романа, спасенного Липкиным). Эти записи очевидцев должны знать все – я бы ввел их обязательные слушания, заменив ими пустопорожние телевизионные споры истерических бездельников о тайнах нашей истории и происках наших врагов.
Липкину уроки войны были очевидны, и он написал о них жестко:
…Скоро в дорогу. Скоро награды.
А до парада плакать нельзя.
Черные печи да мыловарни.
Здесь потрудились прусские парни.
Где эти парни? Думать не надо.
Мы победили. Плакать нельзя.
Когда правда о гитлеровских и сталинских лагерях становится известной, Липкин в стихах размышляет о своем пути, о компромиссах и соглашениях со временем. Это привело его в конце концов к «Метрополю» и выходу из Союза советских писателей. Он умирал признанным старшим товарищем тех бунтарей, которые перед концом советского периода стремились всё в устройстве литературы перевернуть.
Чему нынешнее молодое поколение может поучиться у Липкина? Прежде всего – серьезности. О своем опыте как писатель он отчитывался перед Б-гом. У него много стихов об этом. Мне ближе всего то, которое начинается описанием нашего времени:
Смятений в мире было много,
Ужасней всех, страшней всего –
Две ночи между смертью Бога
И воскресением Его.
После описания растущей жестокости мира Липкин обращается к нам всем пронзительными словами:
Но мир по-прежнему плодился
И умножал число вещей.
Я тоже, как и вы, родился
В одну из тех ночей…
Вспоминается блоковское:
Долгих лет нескончаемой ночи
Страшной памятью сердце полно.
Липкину знакомы и сомнения современного человека в Б-ге, и проблемы главного героя философской литературы ХХ века — Дьявола. Он пишет диалог этих двух соперников.
Внимание к судьбе человека, ставшего заложником этих главных мировых начал, делало Липкина по преимуществу поэтом эпическим. В цикле поэм «Вождь и племя» он давно коснулся всех тех наболевших тем истории Кавказа, которыми определилось многое существенное в нашей жизни двух последних десятилетий.
А о другой занимавшей его части былой огромной России – о Центральной Азии – он сказал в стихах, показывающих и значимость его как лирика:
На афганской границе,
Где два мира слились,
Как слеза на реснице,
Я над Пянджем повис.
В эту глубь, что пустынно
Голубеет внизу,
Непокорного сына
Урони, как слезу.
Липкину в его стихах мечталось и виделось слияние миров, вер, народов. Вопреки нынешней вакханалии междоусобной вражды будем надеяться, что хотя бы часть его мечтаний сбудется и что память об этих его помыслах сохранится вместе с теми его стихами, где они всего сильнее выражены.



Уборка подъездов на http://uborka71.ru.
Главная страница Написать письмо Поиск
Jig.ru является расширенной версией «МЕГ». Мнение редакции не всегда совпадает с мнением автора. Материалы сайта могут перепечатываться без письменного согласования с редакцией, но с обязательной гиперссылкой на главную страницу сайта.