Главная страница Написать нам письмо Поиск по сайту


   »  Главная страница
   »  В мире
   »  Россия
   »  Ближний Восток
   »  Мнение
   »  Экономика
   »  Медицина
   »  Культура
   »  История
   »  Право
   »  Религия
   »  Еврейская улица
   »  Разное
   »  English


Подписка  «   


Архив Россия: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37
Архив Новости: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 39, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48
Архив Ближний Восток: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22
Архив В Мире: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20
Архив Мнение: 1, 2, 3, 4, 5, 6
Архив Еврейская улица: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37
Архив Ксенофобия: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7
Архив Культура: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10
Антитеррор, Спецкорры МЕГ





  ДИНАСТИЯ В ДВУХ ИНТЕРЬЕРАХ «

ДИНАСТИЯ В ДВУХ ИНТЕРЬЕРАХ

ЛАРИСА БЕЛАЯ
ДИНАСТИЯ В ДВУХ ИНТЕРЬЕРАХ


"Где укрылся, где прячешься ты на своем вернисаже? Потерялся в толпе, равнодушно тобой восхищенной. Кто-то речь говорит, с каждым словом мертвее и глаже, и фуршет -лучше нет -сладкий торт и огурчик соленый. Прикрываю -последняя - двери безлюд¬ного зала. Тень твоя еще там, не спешит удалиться со всеми. Вот и я ухожу до утра, до другого начала, когда молча взойдет в легких красках ожившее время."
Это "Вернисаж", посвященный художнику Мееру Аксельроду его дочерью Еленой, из ее нового поэтического сборника "Меж двух пожаров "/М.2010/
Вот уже 20 лет она, лауреат литературных премий, живет в Израиле. А все пребывает полку читателей у нас - открывателей ее поэзии, прозы, переводов. Вот, кроме названной, еще две новинки этого века у нас:"Избранное" /Спб,2002/, "Двор на Баррикадной" - семейная сага в воспоминаниях, письмах, стихах /М.2008/. Вот - из критики: "Для выражения себя Елене Аксельрод почти всегда достаточно той скромной точности языка, которая разговорную речь выводит в прозу, а прозу - в поэзию. Внешняя сдержанность, тишина всегда в стихах этого поэта есть только тихое течение глубины, признак подлинной /не кричащей/ многоплановости. На языке художников можно сказать, что в поэзии Елены Аксельрод есть и масло, и акварель, но нередко - набросок в несколько линий, сделанный рукой мастера. И он не менее дорог»; "Стихи Елены Аксельрод, опубликованные в "Новом мире" в 1989 году, были, пожалуй, первыми стихами на еврейскую тему за всю историю журнала.»; "Голгофу русский поэт Елена Аксельрод увезла с собой – нашу, нашенскую.»
Вот - из строк-обращений Е. к матери: « Смолкнув, слово родное ты мне завещала.." Как у матери, Ривки Рубиной, у дочери в многостороннем литературном багаже - переводы идишской литературы. Р.Рубина переводила наших классиков, была автором оригинальной прозы, редактором, вузовским доцентом - преподавателем истории еврейской литературы, теории литературы. На идише писал талантливые стихи дядя – брат отца Меера Аксельрода -Зелик. Гуманитарные музы немало сплачивали род Аксельроды - Рубина, их дружеское окружение из писателей и художников. Унаследо¬вал профессию деда сын поэтессы Аксельрод -художник Михаил Яхилевич.
ж ж ж
Во всех главных и прочих российских музеях картины Меера Аксельрода - в семидесяти музеях мира. Семь залов предоставил Музей изобразительных искусств в Москве выставке "Семья Аксельрод" - в 2006-м. Нынешний приезд Е. в Москву с сыном-художником был приурочен к выходу здесь и ее новой книги, и выставке отца «Другие».
Перед вернисажем мать и дитя побеседовали со мной за Круглым столиком.


ж ж ж
Л. Если вообразить - Меер и Ривка начинают – соответственно, в живописи и литературе - не в российских двадцатых прошлого века, а сейчас. И - на родине исторической, стали бы, кем стали? Пробились бы легче? Верней? Весомей , нет ли стал бы творческий багаж?
М. Если это вообразить, во всяком случае, не было бы страхов, что посадят или расстреляют. А пробиваться с точки зрения искусства, литературы было бы так же тяжело. Бабушке тоже пришлось бы заниматься поденной работой, связанней с переводами, преподаванием, прочим. А дедушка Аксельрод... Несмотря ни на что, он все-таки всю жизнь работал достаточно свободно творчески. Я не знаю, удалось бы ему сейчас это в Израиле. У нас в стране, может, только 20-30 человек могут жить на свои заработки художника. У всех остальных художников шанс выжить только, если и пре¬подают, работают где-то еще.
Л. А где ж пробиваться настоящему художнику - легко? Но поносят его легче всего у нас. Сегодня экскурсовод на Поклонной горе, отменно скрупулезничая на всем пути, имя автора великолепной стелы Победы проглатывает. А когда вынуж¬дают назвать, цедит с омерзением: конечно, Церетели. «Актуально» - стадно-советски оплевывается церетелевский Петр, заглушая такой, скажем, редкий голос вне стад, профессионала от архитектуры: скульптура бесспорно грамотно вписана в архитектурный силуэт города, набережная - редкое место, позволяющее увидеть район издали, и видно, как в унылое однообразие домов вписана ажурная вертикаль с силуэтом корабельной мачты, с силуэтом фигуры внутри ажурного плетения. У скульптуры именно та высота, которая нужна, чтобы пространство получило ритм.
М. В Израиле художнику, писателю получить признание довольно затруднительно.
Но страна замечательная, с очень творческой, веселой атмосферой. Нет того страшного идеологического гнета, тяжелейшего, который и сейчас чувствуется у многих художников в России.
Е. Был период в 1920-х,когда отец, ученик Фаворского во ВХУТЕМАСе, окончив этот вуз, только начинал - период со множеством выставок в СССР и за границей, но он сменился атмосферой единственно внедряемого соцреализма. Стало развиваться прихлеба¬тельство. В искусстве - востребованность поделок, изображений лениных - сталиных. Честные художники, в том числе отец и его друзья, учителя, в том числе Владимир Андреевич Фаворский были объявлены формалистами - ругательная кличка без внятного содержания, Фаворский, другие преподаватели были изгнаны из лучшего у нас художественного вуза ВХУТЕМАСа. Выставки прекратились, не только зарубежные, но и у нас. Но в моем бедном, нищенском родительском доме все-таки была замечательно светлая жизнь. Приходили писатели и художники, относившиеся друг к другу без всякой зависти, очень откровенно судившие новые работы, шла переписка. Вся эта жизнь дома – главная составляющая моей книги "Двор на Баррикадной". Бывали у нас в доме и писатели, пишущие на идише. Бывал Лев Квитко - для меня, маленькой, очень любимый человек, потому что очень любила слушать его стихи. Бывали Бергельсон, Перец Маркиш. Была замечательно творческая атмосфера в 18-метровой полуподвальной коммуналке на четве¬рых, где стоял мольберт отца - он работал ежедневно с шести утра до вечера, где одержимые художественным творчеством рисовали друг друга, читали стихи. Все это прекратилось, когда в мае 1941-го арестовали брата отца, моего дядю – еврейского поэта Зелика Аксельрода. Он руководил в Минске еврейским отделением Союза писателей. Арест был не совсем беспричинный: человек героический, он писал письма белорусскому цековскому начальству против закрытия еврейских школ. Он полюбил дочь известного еврейского писателя Вайсенберга из Польши - тот приезжал с группой писателей в Вильно, приехал туда и Зелик - и женитьба на ней прибавила доносов на дядю с обвинением во всех смертных грехах. Арестант, он погиб, когда немцы подошли к Минску. Всю минскую тюрьму вывели на улицу. Разделили на две колонны. Первую, уголовников, отвечавших на вопрос, за что сидят: грабеж, убийство - отпустили на все четыре стороны. Вторую, тех, кто говорил, что не знает, за что сидит, повели в лесок и расстреляли. Зелика – еще по дороге. Он не мог идти, упал. При жизни были изданы четыре его поэтических сборника. В числе их переводчиков на русский были Михаил Светлов, Семен Липкин. Посмертно усилиями мамы изданы его книги на идише и на русском. Вторую, на рус¬ском, в основном, перевела я. Она вышла в начале 1960-х в "Советском писателе".
Л. А как с его книгами сегодня в Израиле?
Е. Никак. Идишская литература в Израиле в глубоком загоне. Издать что-то на идише очень тяжело. Все переходит на иврит.
Л. А нам - как нам вычеркнуть из памяти, что литература на идише, идишская классика -наследие великое...
Е. Литература на идише создавалась замечательная. Среди моих переводов с идиша - стихи Галкина. В ходе кампании "по борьбе с космополити¬змом" он был репрессирован, провел годы в ссылке на Крайнем Севере. Вернулся совершенно больным. Но остался светлой, жизнерадостной личностью. Его переводили многие русские поэты. Вот несколько его строк из моих переводов:
«Пока ночь севера горит и день полярно долог, и надо мною синь небес с глазок величиной, надеяться не устаю и чувствую спросонок, что на коленях у земли сижу я, как ребенок, и вижу вечность впереди, и вечность за спиной.»
Л. Но ведь появилась же тенденция возрождения, утверждения идиша...
Е. В хорошем, красивом журнале "Топл-пункт" /"Многоточие"/ перевели на идиш и напечатали мои русские стихи. В некоторых университетах есть курсы идиша. Появляются преподаватели-энтузиасты. Но занята идишем малая часть людей, знающих эту культуру. Желающих изучать - какие-то горстки. У журналов вообще большие трудности - идишское ли это издание, другое. Расходится обычно на презентациях очень хороший, на уровне лучших московских толстых, "Иерусалимский журнал", есть интересный авангардный журнал "Зеркало", есть другие, живущие тоже нелегко.
Л. Бег времени неотвратим: никакой не парадокс, что популярна пишущая на русском в Израиле Дина Рубина, а писавшая на идише в России Ривка Рубина пока не дождалась издания на исторической родине...


Е. Мама переводила литературу с идиша на русский, в том числе свои книги. Они расходились .А с переизданием тяжело еще и чисто технически. Она автор больших монографий - серьезных работ о Шолом-Алейхеме, Переце, автор этюдов о Бергельсоне, Квитко и других писателях. Много занималась литературной критикой. В собраниях сочинений Шолом-Алейхема и Переца участвовала как составитель и автор предисловия. Работала с произведениями и классиков и современников. Начав печататься в 1920-х, была одним из основных литературо¬ведов и критиков идишской литературы. Писала на идише и сама переводила на ру¬сский. В советское время ее статьи безжалостно корректировались. Вынимались редактурой целые куски из ее работ - сугубо еврейские вещи...
Л. Как бы то ни было, и преподавала , имелись ученики...
Е. В Ленинском пединституте вела курс еврейской литературы. Этот же курс в последние годы жизни вела на Высших литературных курсах в Москве, при Литера¬турном институте. В начале 1970-х почти совсем перестала заниматься критикой и литературоведением - увлеченно занялась своей прозой. В идишскую прозу она стала вкладом - уникальным. Ее книги издавались сначала на идише, потом на рус¬ском. Сборник рассказов "Эс шпинт зих а фодем" вышел на идише в «Советском писателе». А «Художественная литература» потом издала эту книгу на русском под названием «Вьется нить". Часть перевода сделана мамой, часть - мной. В 1986-м мама умерла. в 1987-м на идише вышла ее книга "Аза мин тог". Потом, в наших переводах, появилась на русском под названием "Странный день". Трудно сегодня с переиз¬данием, но я получаю письма: кто-то наткнулся на эти книги и увлечен ими не¬вероятно.
Л. . Посмертная судьба творческого наследия Меера Аксельрода, ушедшего в 1970-м, тоже ведь главным образом труды его вдовы Ривки Рубиной?
Е. Этим занималась с невероятной одержимостью! Благодаря маме в "Советском художнике " вышла монография об отце. В 1970-х - 1980-х ее энергия способствовала выставкам в Москве. Появилась масса искусствоведов, коллекционеров, которые за¬нимаются Меером Аксельродом. При жизни отец удостоился первой персональной выставки в 60 лет. Посмертная судьба авторов в изобразительном искусстве всегда счастли¬вее прижизненной...
Л. Помню, как пронзили меня на выставке Аксельрода - через 38 лет после его смерти! - еврейские колхозники - крымчане..
Е. Студентом, в двадцатых, для подготовки дипломной работы отца послали в первую еврейскую сельскохозяйственную коммуну - она называлась на эсперанто: "Войо Нова". Эсперанто было модно: иврит не разрешали, а идиш был в загоне, хотя все эти еврейские колхозники говорили на нем. Евреи - земледельцы - это была давняя мечта отца. И вот увидел замечательное хозяйство. У коммунаров были трактора. Были школы, дет. са¬ды. Отец и двое других присланных художников-вхутемасовцев Мендель Горшман и Лидия Жолткевич работали много, упоенно. Отец сделал массу эскизов, зарисовок. На этой основе была написана большая картина "Красный обоз". Многие искусство¬веды ее отмечали...

Л. Судьба еврейских хозяйств в Крыму, Белоруссии, в тридцатых, известна. Обвинения в шпионаже, аресты, расстрелы, ликвидация... А как сложилось с отцовскими работами, начатыми в те времена?
Е. Ничего не покупали. Хранить картины у нас было негде. "Красный обоз" за гроши приобрел Запорожский музей. Много работ маслом было отдано в провинциальные музеи. Приехал к нам Савицкий - замечательный человек, который создал музей современного искусства в Каракалпакии, в Нукусе. Там была собрана лучшая живопись начала XX века. Он отобрал у нас для Нукуса 40 работ. Но закупить у нас успели лишь малую часть к тому времени, когда Савицкий умер. Потом я пыталась найти следы этих работ. В той части, которая должна была быть закупленной, имелись уникальные, большего формата, жанровые рисунки - изображения погромов, переселенцев гражданской войны, но все это пропало. Я писала в Нукус, ездила туда, пытаясь найти работы - ничего не нашлось.
Л. Но наследие Акселърода – и иллюстрации. В том числе Шолом-Алейхема, Бабеля. И оформление спектаклей в Московском, Белорусском и Украинском ГОСЕТах …
Е. Его иллюстрации 20-30-х годов появлялись в таких бедных изданиях, в бумажных обложках. Сейчас они большая редкость, не найдешь. Отец и тут, как всегда, оставался абсолютно свободен в творчестве. Очень красиво были оформлены повесть «Мирэлэ» Бергельсона, бабелевская «История моей голубятни». После войны отцу были заказаны иллюстрации к полному изданию Шолом-Алейхема. Но потом решили издавать без иллюстраций. То же произошло и с Бергельсоном. После войны приходилось иллюстрировать что закажут - нужно ведь было на что-то жить. Иллюстрировал книги азербайджанских авторов, Якуба Коласа, Элизы Ожешко.
Л. Противостояние - наверное, на вечные времена - художника и власти коснулось Меера Аксельрода за компанию с Эйзенштейном, так сказать. Имею в виду судьбу фильма "Иван Грозный"...
Е. Эйзенштейн, приступая к съемкам "Ивана Грозного ", пригласил к участию отца. Он возглавил бригаду художников. Среди ведущих художников был и вхутемасовский друг отца Иосиф Шпинель. Отец делал эскизы и росписи фресок к ленте. Всех фресок. И настолько они были интересно выполнены, что когда оценить их пригласили высокого религиозного деятеля, тот посмотрел и сказал: "Как же велика сила нашего Всевышнего, если дал неправоверным такую мощь". Были художники - исполнители. Но отец много сам расписывал, например 80-метровые стены. И это было воспроизведено. Первую серию фильма Сталин одобрил. Она появилась на экране в 1945-м. Вторая была не так любима...
Л. ...выпустили на экран только в 1958-м. Новым поколениям россиян дико представить тогдашние идеологические, властные рогатки вокруг искусства и литературы. А уж не россиянам... Вот вам, Михаил, в демократическом Израиле, который - Запад на Ближнем Востоке? Но власть, государство по отношении к художнику, художественный талантам - это ведь не только противостояние?..


М. У нас государство талантов художников не видит. Оно занято совершенно другим. Абсолютно не чувствуем участия государства, помощи. Нет грантов. Есть министерство - науки, искусства и спорта. Науку, кажется, отделили. Надо было дать министерское кресло кому-то. Конечно, Израиль молодая страна при всей своей исторической древности. Всякое искусство тут уникально - во всем остальном мире ведь все давно сло¬жилось. Существуют устойчивые традиции, школы, преемственность поколений. А в Израиле все формируется, Масса влияний, никаких художественных традиций. Нет преемственности поколений. В каком-то смысле страна - целина, где можно создавать совершенно новое. Нет устойчивого рынка - он только формируется на наших глазах, с тех пор, как приехали двадцатилетие назад: уже сложились акцио¬нерные дома и какие-то международные галереи. Совсем недавно этого не было. То есть Израиль очень интересен, хоть не хочу сказать грубо, как удобрение для будущего. Что вырастет в дальнейшем.
Л. Но ведь не сбросить со счетов влияние российских выходцев...
М. Оно огромно. И школа «Бецалель» - самое начало израильского искусства, возникшее сто лет назад - была, в основном, созданием выходцев из России. Крупнейшие художники Израиля, в основном, выходцы из России . Нахум Гутман, Зарицкий, Стремацкий, Штрайхман... Они оказали огромное влияние в период становления государства. Этот первоначальный период был самый счастливый в израильском искусстве. Эти художники жили, учились в Париже, принадлежали к Эколь де Пари, где работали и Шагал, и Модильяни, и Сутин... Этот счастливый период длился, пока искусство здесь не попало под влияние Америки, где... тоже нет художественной традиции и школы. Пока не начался некий хаос в представлениях о том, что такое искусство. Что должно представлять, как выглядеть. Огромная русская алия 1990-х опять многое перевернула. Художники из России все больше и больше влияют на изобразительное искусство Израиля. Страна тесная. Особенно не разбежишься. Нет государственных грантов. Возможности для развития, в основном, благодаря частным инициативам.
Л.Всегда радуюсь встречам с работами израильтян на выставках в наших музеях…
М. Среди примеров: у классика Яна Раухвергера была и персональная в Третьяковской галерее...
Л. Жизнь в Израиле меняется стремительно, скажем, в сферах, связанных с новыми технологиями. Как обстоит с изменениями в искусстве?
М. В технологических, связанных с искусством сферах - большой прорыв. Связанных с дизай¬ном в архитектуре. Сильной традиции интереса к искусству, к посещениям выставок в целом по стране – если не считать центры, пока нет. В крупнейшем художественном вузе «Бецалель» не идут на живопись и скульптуру - это непопулярные отделения.
Л. Меняющиеся времена вносили и, наверное, будут вносить какие-то коррективы в постижение искусств, художественную жизнь. Вы ведь со своим учительством востребо¬ваны постоянно? Где?
М. Читаю курс еврейского искусства в нескольких местах. Читал в Университете. Сейчас - в Центре Якова Герцога. Есть группа студентов из России. Участвую в программе школы иудаики Дворкина - это для студентов и старших школьников СНГ. Возил группу в Витебск, сейчас еду в Питер, потом в Киев...
Л. Ну хорошо, первенствует в заботе о художниках не власть - частная инициатива. Но власть хоть не мешает...
М. Израиль - свободная страна. Никаких нам со стороны власти ограничений. Есть даже фронда относительно власти и многие художники с этим пробиваются. Это бывает популярно...
Л. И на зарубежные гранты, как у нас, как от "врага" Сороса в недавнем прошлом, не смотрят же «патриотически» - подозрительно?..
М. Гранты, приглашения со всего мира. Ежемесячно в Союз художников приходят рассылки - предложения, связанные с выставками, биеннале в разных странах. Это - традиция свободного мира, его составная часть.







ЛАРИСА БЕЛАЯ
ДИНАСТИЯ В ДВУХ ИНТЕРЬЕРАХ


"Где укрылся, где прячешься ты на своем вернисаже? Потерялся в толпе, равнодушно тобой восхищенной. Кто-то речь говорит, с каждым словом мертвее и глаже, и фуршет -лучше нет -сладкий торт и огурчик соленый. Прикрываю -последняя - двери безлюд¬ного зала. Тень твоя еще там, не спешит удалиться со всеми. Вот и я ухожу до утра, до другого начала, когда молча взойдет в легких красках ожившее время."
Это "Вернисаж", посвященный художнику Мееру Аксельроду его дочерью Еленой, из ее нового поэтического сборника "Меж двух пожаров "/М.2010/
Вот уже 20 лет она, лауреат литературных премий, живет в Израиле. А все пребы¬вает полку читателей у нас - открывателей ее поэзии, прозы, переводов. Вот, кроме названной, еще две новинки этого века у нас:"Избранное" /Спб,2002/, "Двор на Баррикадной" - семейная сага в воспоминаниях, письмах, стихах /М.2008/. Вот - из критики: "Для выражения себя Елене Аксельрод почти всегда достаточно той скромной точности языка, которая разговорную речь выводит в прозу, а прозу - в поэзию. Внешняя сдержанность, тишина всегда в стихах этого поэта есть только тихое течение глубины, признак подлинной /не кричащей/ многоплановости. На языке художников можно сказать, что в поэзии Елены Аксельрод есть и масло, и акварель, но нередко - набросок в несколько линий, сделанный рукой мастера. И он не менее дорог»; "Стихи Елены Аксельрод, опубликованные в "Новом мире" в 1989 году, были, пожалуй, первыми стихами на еврейскую тему за всю историю журнала.»; "Голгофу русский поэт Елена Аксельрод увезла с собой – нашу, нашенскую.»
Вот - из строк-обращений Е. к матери: « Смолкнув, слово родное ты мне завещала.." Как у матери, Ривки Рубиной, у дочери в многостороннем литературном багаже - переводы идишской литературы. Р.Рубина переводила наших классиков, была автором оригинальной прозы, редактором, вузовским доцентом - преподавателем истории еврейской литературы, теории литературы. На идише писал талантливые стихи дядя – брат отца Меера Аксельрода -Зелик. Гуманитарные музы немало сплачивали род Аксельроды - Рубина, их дружеское окружение из писателей и художников. Унаследо¬вал профессию деда сын поэтессы Аксельрод -художник Михаил Яхилевич.
ж ж ж
Во всех главных и прочих российских музеях картины Меера Аксельрода - в семидесяти музеях мира. Семь залов предоставил Музей изобразительных искусств в Москве выставке "Семья Аксельрод" - в 2006-м. Нынешний приезд Е. в Москву с сыном-художником был приурочен к выходу здесь и ее новой книги, и выставке отца «Другие».
Перед вернисажем мать и дитя побеседовали со мной за Круглым столиком.


ж ж ж
Л. Если вообразить - Меер и Ривка начинают – соответственно, в живописи и литературе - не в российских двадцатых прошлого века, а сейчас. И - на родине исторической, стали бы, кем стали? Пробились бы легче? Верней? Весомей , нет ли стал бы творческий багаж?
М. Если это вообразить, во всяком случае, не было бы страхов, что посадят или расстреляют. А пробиваться с точки зрения искусства, литературы было бы так же тяжело. Бабушке тоже пришлось бы заниматься поденной работой, связанней с переводами, преподаванием, прочим. А дедушка Аксельрод... Несмотря ни на что, он все-таки всю жизнь работал достаточно свободно творчески. Я не знаю, удалось бы ему сейчас это в Израиле. У нас в стране, может, только 20-30 человек могут жить на свои заработки художника. У всех остальных художников шанс выжить только, если и пре¬подают, работают где-то еще.
Л. А где ж пробиваться настоящему художнику - легко? Но поносят его легче всего у нас. Сегодня экскурсовод на Поклонной горе, отменно скрупулезничая на всем пути, имя автора великолепной стелы Победы проглатывает. А когда вынуж¬дают назвать, цедит с омерзением: конечно, Церетели. «Актуально» - стадно-советски оплевывается церетелевский Петр, заглушая такой, скажем, редкий голос вне стад, профессионала от архитектуры: скульптура бесспорно грамотно вписана в архитектурный силуэт города, набережная - редкое место, позволяющее увидеть район издали, и видно, как в унылое однообразие домов вписана ажурная вертикаль с силуэтом корабельной мачты, с силуэтом фигуры внутри ажурного плетения. У скульптуры именно та высота, которая нужна, чтобы пространство получило ритм.
М. В Израиле художнику, писателю получить признание довольно затруднительно.
Но страна замечательная, с очень творческой, веселой атмосферой. Нет того страшного идеологического гнета, тяжелейшего, который и сейчас чувствуется у многих художников в России.
Е. Был период в 1920-х,когда отец, ученик Фаворского во ВХУТЕМАСе, окончив этот вуз, только начинал - период со множеством выставок в СССР и за границей, но он сменился атмосферой единственно внедряемого соцреализма. Стало развиваться прихлеба¬тельство. В искусстве - востребованность поделок, изображений лениных - сталиных. Честные художники, в том числе отец и его друзья, учителя, в том числе Владимир Андреевич Фаворский были объявлены формалистами - ругательная кличка без внятного содержания, Фаворский, другие преподаватели были изгнаны из лучшего у нас художественного вуза ВХУТЕМАСа. Выставки прекратились, не только зарубежные, но и у нас. Но в моем бедном, нищенском родительском доме все-таки была замечательно светлая жизнь. Приходили писатели и художники, относившиеся друг к другу без всякой зависти, очень откровенно судившие новые работы, шла переписка. Вся эта жизнь дома – главная составляющая моей книги "Двор на Баррикадной". Бывали у нас в доме и писатели, пишущие на идише. Бывал Лев Квитко - для меня, маленькой, очень любимый человек, потому что очень любила слушать его стихи. Бывали Бергельсон, Перец Маркиш. Была замечательно творческая атмосфера в 18-метровой полуподвальной коммуналке на четве¬рых, где стоял мольберт отца - он работал ежедневно с шести утра до вечера, где одержимые художественным творчеством рисовали друг друга, читали стихи. Все это прекратилось, когда в мае 1941-го арестовали брата отца, моего дядю – еврейского поэта Зелика Аксельрода. Он руководил в Минске еврейским отделением Союза писателей. Арест был не совсем беспричинный: человек героический, он писал письма белорусскому цековскому начальству против закрытия еврейских школ. Он полюбил дочь известного еврейского писателя Вайсенберга из Польши - тот приезжал с группой писателей в Вильно, приехал туда и Зелик - и женитьба на ней прибавила доносов на дядю с обвинением во всех смертных грехах. Арестант, он погиб, когда немцы подошли к Минску. Всю минскую тюрьму вывели на улицу. Разделили на две колонны. Первую, уголовников, отвечавших на вопрос, за что сидят: грабеж, убийство - отпустили на все четыре стороны. Вторую, тех, кто говорил, что не знает, за что сидит, повели в лесок и расстреляли. Зелика – еще по дороге. Он не мог идти, упал. При жизни были изданы четыре его поэтических сборника. В числе их переводчиков на русский были Михаил Светлов, Семен Липкин. Посмертно усилиями мамы изданы его книги на идише и на русском. Вторую, на рус¬ском, в основном, перевела я. Она вышла в начале 1960-х в "Советском писателе".
Л. А как с его книгами сегодня в Израиле?
Е. Никак. Идишская литература в Израиле в глубоком загоне. Издать что-то на идише очень тяжело. Все переходит на иврит.
Л. А нам - как нам вычеркнуть из памяти, что литература на идише, идишская классика -наследие великое...
Е. Литература на идише создавалась замечательная. Среди моих переводов с идиша - стихи Галкина. В ходе кампании "по борьбе с космополити¬змом" он был репрессирован, провел годы в ссылке на Крайнем Севере. Вернулся совершенно больным. Но остался светлой, жизнерадостной личностью. Его переводили многие русские поэты. Вот несколько его строк из моих переводов:
«Пока ночь севера горит и день полярно долог, и надо мною синь небес с глазок величиной, надеяться не устаю и чувствую спросонок, что на коленях у земли сижу я, как ребенок, и вижу вечность впереди, и вечность за спиной.»
Л. Но ведь появилась же тенденция возрождения, утверждения идиша...
Е. В хорошем, красивом журнале "Топл-пункт" /"Многоточие"/ перевели на идиш и напечатали мои русские стихи. В некоторых университетах есть курсы идиша. Появляются преподаватели-энтузиасты. Но занята идишем малая часть людей, знающих эту культуру. Желающих изучать - какие-то горстки. У журналов вообще большие трудности - идишское ли это издание, другое. Расходится обычно на презентациях очень хороший, на уровне лучших московских толстых, "Иерусалимский журнал", есть интересный авангардный журнал "Зеркало", есть другие, живущие тоже нелегко.
Л. Бег времени неотвратим: никакой не парадокс, что популярна пишущая на русском в Израиле Дина Рубина, а писавшая на идише в России Ривка Рубина пока не дождалась издания на исторической родине...


Е. Мама переводила литературу с идиша на русский, в том числе свои книги. Они расходились .А с переизданием тяжело еще и чисто технически. Она автор больших монографий - серьезных работ о Шолом-Алейхеме, Переце, автор этюдов о Бергельсоне, Квитко и других писателях. Много занималась литературной критикой. В собраниях сочинений Шолом-Алейхема и Переца участвовала как составитель и автор предисловия. Работала с произведениями и классиков и современников. Начав печататься в 1920-х, была одним из основных литературо¬ведов и критиков идишской литературы. Писала на идише и сама переводила на ру¬сский. В советское время ее статьи безжалостно корректировались. Вынимались редактурой целые куски из ее работ - сугубо еврейские вещи...
Л. Как бы то ни было, и преподавала , имелись ученики...
Е. В Ленинском пединституте вела курс еврейской литературы. Этот же курс в последние годы жизни вела на Высших литературных курсах в Москве, при Литера¬турном институте. В начале 1970-х почти совсем перестала заниматься критикой и литературоведением - увлеченно занялась своей прозой. В идишскую прозу она стала вкладом - уникальным. Ее книги издавались сначала на идише, потом на рус¬ском. Сборник рассказов "Эс шпинт зих а фодем" вышел на идише в «Советском писателе». А «Художественная литература» потом издала эту книгу на русском под названием «Вьется нить". Часть перевода сделана мамой, часть - мной. В 1986-м мама умерла. в 1987-м на идише вышла ее книга "Аза мин тог". Потом, в наших переводах, появилась на русском под названием "Странный день". Трудно сегодня с переиз¬данием, но я получаю письма: кто-то наткнулся на эти книги и увлечен ими не¬вероятно.
Л. . Посмертная судьба творческого наследия Меера Аксельрода, ушедшего в 1970-м, тоже ведь главным образом труды его вдовы Ривки Рубиной?
Е. Этим занималась с невероятной одержимостью! Благодаря маме в "Советском художнике " вышла монография об отце. В 1970-х - 1980-х ее энергия способствовала выставкам в Москве. Появилась масса искусствоведов, коллекционеров, которые за¬нимаются Меером Аксельродом. При жизни отец удостоился первой персональной выставки в 60 лет. Посмертная судьба авторов в изобразительном искусстве всегда счастли¬вее прижизненной...
Л. Помню, как пронзили меня на выставке Аксельрода - через 38 лет после его смерти! - еврейские колхозники - крымчане..
Е. Студентом, в двадцатых, для подготовки дипломной работы отца послали в первую еврейскую сельскохозяйственную коммуну - она называлась на эсперанто: "Войо Нова". Эсперанто было модно: иврит не разрешали, а идиш был в загоне, хотя все эти еврейские колхозники говорили на нем. Евреи - земледельцы - это была давняя мечта отца. И вот увидел замечательное хозяйство. У коммунаров были трактора. Были школы, дет. са¬ды. Отец и двое других присланных художников-вхутемасовцев Мендель Горшман и Лидия Жолткевич работали много, упоенно. Отец сделал массу эскизов, зарисовок. На этой основе была написана большая картина "Красный обоз". Многие искусство¬веды ее отмечали...

Л. Судьба еврейских хозяйств в Крыму, Белоруссии, в тридцатых, известна. Обвинения в шпионаже, аресты, расстрелы, ликвидация... А как сложилось с отцовскими работами, начатыми в те времена?
Е. Ничего не покупали. Хранить картины у нас было негде. "Красный обоз" за гроши приобрел Запорожский музей. Много работ маслом было отдано в провинциальные музеи. Приехал к нам Савицкий - замечательный человек, который создал музей современного искусства в Каракалпакии, в Нукусе. Там была собрана лучшая живопись начала XX века. Он отобрал у нас для Нукуса 40 работ. Но закупить у нас успели лишь малую часть к тому времени, когда Савицкий умер. Потом я пыталась найти следы этих работ. В той части, которая должна была быть закупленной, имелись уникальные, большего формата, жанровые рисунки - изображения погромов, переселенцев гражданской войны, но все это пропало. Я писала в Нукус, ездила туда, пытаясь найти работы - ничего не нашлось.
Л. Но наследие Акселърода – и иллюстрации. В том числе Шолом-Алейхема, Бабеля. И оформление спектаклей в Московском, Белорусском и Украинском ГОСЕТах …
Е. Его иллюстрации 20-30-х годов появлялись в таких бедных изданиях, в бумажных обложках. Сейчас они большая редкость, не найдешь. Отец и тут, как всегда, оставался абсолютно свободен в творчестве. Очень красиво были оформлены повесть «Мирэлэ» Бергельсона, бабелевская «История моей голубятни». После войны отцу были заказаны иллюстрации к полному изданию Шолом-Алейхема. Но потом решили издавать без иллюстраций. То же произошло и с Бергельсоном. После войны приходилось иллюстрировать что закажут - нужно ведь было на что-то жить. Иллюстрировал книги азербайджанских авторов, Якуба Коласа, Элизы Ожешко.
Л. Противостояние - наверное, на вечные времена - художника и власти коснулось Меера Аксельрода за компанию с Эйзенштейном, так сказать. Имею в виду судьбу фильма "Иван Грозный"...
Е. Эйзенштейн, приступая к съемкам "Ивана Грозного ", пригласил к участию отца. Он возглавил бригаду художников. Среди ведущих художников был и вхутемасовский друг отца Иосиф Шпинель. Отец делал эскизы и росписи фресок к ленте. Всех фресок. И настолько они были интересно выполнены, что когда оценить их пригласили высокого религиозного деятеля, тот посмотрел и сказал: "Как же велика сила нашего Всевышнего, если дал неправоверным такую мощь". Были художники - исполнители. Но отец много сам расписывал, например 80-метровые стены. И это было воспроизведено. Первую серию фильма Сталин одобрил. Она появилась на экране в 1945-м. Вторая была не так любима...
Л. ...выпустили на экран только в 1958-м. Новым поколениям россиян дико представить тогдашние идеологические, властные рогатки вокруг искусства и литературы. А уж не россиянам... Вот вам, Михаил, в демократическом Израиле, который - Запад на Ближнем Востоке? Но власть, государство по отношении к художнику, художественный талантам - это ведь не только противостояние?..


М. У нас государство талантов художников не видит. Оно занято совершенно другим. Абсолютно не чувствуем участия государства, помощи. Нет грантов. Есть министерство - науки, искусства и спорта. Науку, кажется, отделили. Надо было дать министерское кресло кому-то. Конечно, Израиль молодая страна при всей своей исторической древности. Всякое искусство тут уникально - во всем остальном мире ведь все давно сло¬жилось. Существуют устойчивые традиции, школы, преемственность поколений. А в Израиле все формируется, Масса влияний, никаких художественных традиций. Нет преемственности поколений. В каком-то смысле страна - целина, где можно создавать совершенно новое. Нет устойчивого рынка - он только формируется на наших глазах, с тех пор, как приехали двадцатилетие назад: уже сложились акцио¬нерные дома и какие-то международные галереи. Совсем недавно этого не было. То есть Израиль очень интересен, хоть не хочу сказать грубо, как удобрение для будущего. Что вырастет в дальнейшем.
Л. Но ведь не сбросить со счетов влияние российских выходцев...
М. Оно огромно. И школа «Бецалель» - самое начало израильского искусства, возникшее сто лет назад - была, в основном, созданием выходцев из России. Крупнейшие художники Израиля, в основном, выходцы из России . Нахум Гутман, Зарицкий, Стремацкий, Штрайхман... Они оказали огромное влияние в период становления государства. Этот первоначальный период был самый счастливый в израильском искусстве. Эти художники жили, учились в Париже, принадлежали к Эколь де Пари, где работали и Шагал, и Модильяни, и Сутин... Этот счастливый период длился, пока искусство здесь не попало под влияние Америки, где... тоже нет художественной традиции и школы. Пока не начался некий хаос в представлениях о том, что такое искусство. Что должно представлять, как выглядеть. Огромная русская алия 1990-х опять многое перевернула. Художники из России все больше и больше влияют на изобразительное искусство Израиля. Страна тесная. Особенно не разбежишься. Нет государственных грантов. Возможности для развития, в основном, благодаря частным инициативам.
Л.Всегда радуюсь встречам с работами израильтян на выставках в наших музеях…
М. Среди примеров: у классика Яна Раухвергера была и персональная в Третьяковской галерее...
Л. Жизнь в Израиле меняется стремительно, скажем, в сферах, связанных с новыми технологиями. Как обстоит с изменениями в искусстве?
М. В технологических, связанных с искусством сферах - большой прорыв. Связанных с дизай¬ном в архитектуре. Сильной традиции интереса к искусству, к посещениям выставок в целом по стране – если не считать центры, пока нет. В крупнейшем художественном вузе «Бецалель» не идут на живопись и скульптуру - это непопулярные отделения.
Л. Меняющиеся времена вносили и, наверное, будут вносить какие-то коррективы в постижение искусств, художественную жизнь. Вы ведь со своим учительством востребо¬ваны постоянно? Где?
М. Читаю курс еврейского искусства в нескольких местах. Читал в Университете. Сейчас - в Центре Якова Герцога. Есть группа студентов из России. Участвую в программе школы иудаики Дворкина - это для студентов и старших школьников СНГ. Возил группу в Витебск, сейчас еду в Питер, потом в Киев...
Л. Ну хорошо, первенствует в заботе о художниках не власть - частная инициатива. Но власть хоть не мешает...
М. Израиль - свободная страна. Никаких нам со стороны власти ограничений. Есть даже фронда относительно власти и многие художники с этим пробиваются. Это бывает популярно...
Л. И на зарубежные гранты, как у нас, как от "врага" Сороса в недавнем прошлом, не смотрят же «патриотически» - подозрительно?..
М. Гранты, приглашения со всего мира. Ежемесячно в Союз художников приходят рассылки - предложения, связанные с выставками, биеннале в разных странах. Это - традиция свободного мира, его составная часть.






.



Купить мужское поло weekend offender.
Главная страница Написать письмо Поиск
Jig.ru является расширенной версией «МЕГ». Мнение редакции не всегда совпадает с мнением автора. Материалы сайта могут перепечатываться без письменного согласования с редакцией, но с обязательной гиперссылкой на главную страницу сайта.