Главная страница Написать нам письмо Поиск по сайту


   »  Главная страница
   »  В мире
   »  Россия
   »  Ближний Восток
   »  Мнение
   »  Экономика
   »  Медицина
   »  Культура
   »  История
   »  Право
   »  Религия
   »  Еврейская улица
   »  Разное
   »  English


Подписка  «   


Архив Россия: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37
Архив Новости: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 39, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48
Архив Ближний Восток: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22
Архив В Мире: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20
Архив Мнение: 1, 2, 3, 4, 5, 6
Архив Еврейская улица: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37
Архив Ксенофобия: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7
Архив Культура: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10
Антитеррор, Спецкорры МЕГ





  ВОЗВРАЩЕНИЕ «ТАЙНОГО АНТИПАТРИОТА» «

ВОЗВРАЩЕНИЕ «ТАЙНОГО АНТИПАТРИОТА»

Лариса Белая
ВОЗВРАЩЕНИЕ «ТАЙНОГО АНТИПАТРИОТА»
Среди крупных возрожденских в новое время фактов науки и культуры – переиздание книги погибшего в Лефортовской тюрьме учёного Григория Александровича Гуковского. Издания – «космополитического». С пронзительным еврейским компонентом. По праву – благодаря научной точности, ясности и увлекательности – вошедшего в золотой фонд пушкинистики. Речь о томе «Пушкин и русские романтики» (М.1995), насыщенном историческими, социологическими, психологическими подробностями, а перво-наперво – процессами литературными в богатой картине эпохи.
Как Пушкин становился гениальным Пушкиным? Как недра классицизма восходили, звеном цепи литпроцесса, к отрицающему классицизм романтизму? А тот со своими противоречиями – к отрицающему его реализму с провозвестником, первородным в нём Пушкиным? Об этом, о содержании и смене литературных стилей в Европе и России возрождённая из небытия книга выдающегося литературоведа, критика, доктора филологии, профессора Гуковского.
Впервые она увидела свет вслед за великой Победой, в 1946-м – своего рода символом всемирного единства культуры, пушкинской всемирной отзывчивости. И сразу, хоть не без споров, была высоко оценена научной литературной элитой, преподавателями, студентами, прочими. А спустя несколько лет, по доносу, стала подогревом обвинения автора как одного из членов «антипатриотической группы» учёных Пушкинского дома (Института литературы АН СССР), ареста в феврале 1949-го в кампанию против космополитов, окончившегося смертью Григория Александровича в неволе, в следующем году, 48-летним.
А идеи живы
…К этому труду Г. шёл, проделав большой исследовательский путь. Среди его работ учебник «Русская поэзия XVIII века» (1927), «Очерки по истории русской литературы и общественной мысли XVIII века» (1938), «Русская литература XVIII века» (1939). Посмертно, в «оттепельных» 1950-х-60-х были изданы: «Пушкин и проблемы реалистического стиля», «Реализм Гоголя», «Изучение литературного произведения в школе». Блестящий лектор, умевший выдавать порой серьёзные творческие находки в лекционном рабочем порядке, спонтанно, он был любим учениками. В Ленинградском университете (1936-1949) преподавал, затем заведовал кафедрой русской литературы. В плеяде его учеников – ряд крупных литературоведов, в том числе выдающийся филолог, профессор Юрий Михайлович Лотман. С 1938-го заведовал кафедрой Института усовершенствования учителей и сектором Ленинградского отделения Академии педагогических наук. Во время войны преподавал в Саратовском университете, был проректором по учебной работе.
А если ещё полнее о научном вкладе в исследование и историю русской литературы… Участвовал в текстологической и научной подготовке собраний сочинений Радищева, Фонвизина, Крылова, Державина, Сумарокова и других.
***
Прочтя на едином дыхании учебник (!) Г. «Русская литература XVIII века» (М. Аспект Пресс. 1999), испытала горечь оттого, что в своё студенческое время, филологичкой МГУ, разминулась с этой блестящей книгой, изданной впервые в 1939-м, табуированной с конца сороковых, чтобы вернуться к жизни лишь спустя 60-летие, с рекомендацией Министерства общего и профессионального образования РФ в качестве учебника для студентов высших учебных заведений.
Как до переиздания заполнялось свято место? Насчёт этого во вступительной статье об авторе и его учебнике учёный-филолог Андрей Зорин даёт выразительную картину.
Учебники, по крайней мере, гуманитарной сферы, весьма стареют. Причина? Не должны содержать в себе идей и разработок новаторского характера, а потому редко могут становиться памятником научной мысли. С другой стороны, этот жанр не есть та безотносительная ценность, что присуща хорошему справочнику или хрестоматии. Именно учебники испытывают особенно настойчивое давление эпохи и окружающей среды – состав и характер информации, которая предлагается к усвоению молодым поколениям, естественно становился предметом самого жёсткого социального контроля. К тому же вторая половина 1930-х годов, когда писался и печатался учебник Г.А.Гуковского, была временем, мягко говоря, неблагоприятным для свободного научного поиска. В этом отношении авторы двух других классических учебников, уже изданных «Аспект Пресс», - и Б.В.Томашевский, выпустивший свою «Теорию литературы» в 20-е годы, и А.А. Реформатский, напечатавший «Введение в языкознание» в середине 60-х, находились, при всех возможных оговорках, в несравненно лучших условиях. Учитывая всё сказанное, понятно, что за шесть без малого десятилетий учебник Г. не мог не устареть.
«Что же в таком случае побуждает нас вновь предлагать эту старую книгу современным студентам? Отвечая на этот вопрос, прежде всего приходится сказать со всей определённостью, что ничем лучшим на сегодняшний день мы не располагаем. Авторы учебников, появлявшихся в той поры, как правило, лишь так или иначе варьируют фундаментальные идеи Г.А.Гуковского, существенно уступая ему в блеске изложения и темпераменте. Конечно, время помогло им снять наиболее одиозные формулировки своего предшественника, отказаться от компрометирующих ссылок на труды Сталина и партийную печать тридцатых годов, смягчить резкость и однозначность социологических схем. Но вместе с этими частными усовершенствованиями утрачивался и интеллектуальный азарт, и ощущение живой сопричастности своему предмету, отличавшие Гуковского. Однако, сказать, что учебник Гуковского лучший в ряду аналогичных изданий – это по формулировке Пушкина, «ещё похвала небольшая». Концепция истории русской литературы XVIII века, разработанная в трудах Г.А.Гуковского и с более или менее значительными потерями обобщённая в его учебнике, сохраняет своё значение в современной науке не только потому, что иной, более масштабной и стройной мы до сегодняшнего дня не располагаем. Куда важнее, что эта концепция в основном выдержала испытание временем».
Преодоление
Книга «Пушкин и русские романтики» - сама скрупулёзность сравнительных показов поэзии. Её стилей – во временах. Её прорастаний к полноте жизненной правды. В эпоху классицизма поэт-классицист «не присутствует в своих произведениях как личность». Его стихи соотносятся не с индивидуальностью – автор стремится соблюсти идею жанра, толкуя её разделённо, в пределах жанровых схем. Оды, элегии, идиллии, духовные оды, сатиры – в каждом из этих жанров другая душа, и каждый из них подчинён другому закону слога, тона (теория трёх штилей). Сумароков… Нежные песни, сатиры… Нет личности поэта «как темы и основы содержания стихов, а есть различные сферы абстрактного бытия, и для одной из них нужен один слог, для другой – другой. Эту разделённость сфер миропонимания и слога преодолел Державин. Он создал единство героя своих стихотворений и отнёс их содержание к конкретному образу их автора, ставшего их героем. В этом он был предшественником и романтиков и реалистов. Но – характерная черта, - говоря всегда от лица одного человека, накладывая печать своего творческого и лингвистического своеобразия на каждое своё произведение, Державин не стремился к единству лирического тона и стиля и не создал его».
Его стихи пестрят настроениями, тональностями, слогом. Его мотивы – от грандиозных одических, связанных со взятием Измаила, до одически-счастливых – «Ода на счастье», до благодушно-эротических в анакреонтической поэзии: в шутливой лирике в духе древнегреческого поэта Анакреонта. В психологию Державин не погружался – создавал единый образ автора-героя внешне, бытово, наглядно. Единство его стихов – это биография человека, но не психологический роман о нём. Читателю явлены быт, друзья, дом, служба, взаимоотношения героя. Есть и его внешность, времяпрепровождение, но не раскрыт строй души. Вещественно яркий портрет личности лишён лирической глубины. Богатое предметами творчество бедно настроениями. «Характера в психологическом смысле Державин не создал. Отсюда и нет у него единства тона и стиля, связывающего внутренним рисунком все произведения. Иное дело Жуковский».
Единый характер, созданный в произведениях Жуковского, сложен и противоречив, а при этом определённый, индивидуальный, разработан – психологически. Из биографии внешней – почти ничего. Одна несчастная любовь. И этот факт не развивается. Остаётся неизменным спутником творчества романтика-автора.
«Отъединив психику, характер от объективных условий, романтик Жуковский выключил в своей поэзии время… В каждом стихотворении он – всё тот же Жуковский, с теми же чертами мечтательного прекраснодушия. Он создал только один основной характер, ни с чем не связанный, сам себе довлеющий – и это был первый, столь полно разработанный душевный характер в русской литературе, для которого психологические очерки и наброски Карамзина были лишь эскизами». Что касается единственности характера, то у Жуковского, она не творческая слабость, а принципиальна. Автор видел только свою душу, своё «я» - единственную для него реальность.
***
Но на основе работы Жуковского Пушкин, объяснив характер объективно-социально, «получил возможность создать целую галерею разных характеров, множество характеров, сколько угодно характеров». Автор-герой у него разный в разных произведениях. И разный он потому, что образован, обусловлен разными социально-историческими условиями. Слово Пушкина всегда пушкинское, а всё же разное: «одно – в «Подражаниях Корану», где обусловлено восточной культурой, и другое – в сказках, где оно обусловлено русской народной культурой. В то же время оно одно – в изображении боя и другое – в изображении любви. Так, у зрелого Пушкина слово объективно и субъективно одновременно, и самая субъективность в нём обусловлена объективным миром. Поэтому-то у Пушкина нет того единства стиля и тона, которое характерно для Жуковского, нет и единого лирического героя. Пушкин – многообразен, многоцветен, Пушкин – Протей, как сказал ещё Гнедич. Пушкин – пылкий герой Возрождения в «Каменном госте», элегический романтик в изображении Ленского, торжественный одописец в описании Полтавского боя, грек в переводе из Ксенофана Колофонского, сумрачный властолюбец в «Скупом рыцаре», народный бахарь себе на уме в «Сказке о попе». Он повсюду гениален и повсюду сохраняет своё поразительное и конечно индивидуальное искусство, но он и различный повсюду».
Иудеи на петербургской сцене XIX века
В отдельном разделе книги «Пушкин и русские романтики» исследована роль, сыгранная в истории русского гражданского романтизма культурой ближнего Востока. Не только модой был в рассматриваемую эпоху «восточный стиль». Был для передовых кругов русской литературы преимущественно «символом освободительной героики». В поэзии XIX века таким символом была функция национального колорита вообще. А восточного – особенно. По нескольким причинам. Во-первых, коль русская народная культура связывалась и с оссиановской, и с гомеровской, то ведь естественна в России и европейской, но и азиатской связь с культурой восточной. Во-вторых, в текущую пору увлечения Европы Востоком именно Россия оказалась самым естественным для европейцев восточным интерпретатором: и воевала с кавказцами, включёнными в восточно-культурный комплекс, и – соседка магометанских народов. В третьих, четвёртых, пятых, шестых… Священный ореол библейской поэзии способствовал её восхождению к поэзии - героической. А давняя традиция, европейская, российская – с использованием библейской символики? Искони обращались к ней протестные настроения. Политические - начала XIX века – не нарушили традицию. И импонировала радикалам 1800-1820-х годов, в плане политико-воспитательном, культура арабов-магометан и древних евреев с их культом борьбы и гибели за идею, с их мстящим богом воинов. Ко всему прибавилось впоследствии греческое восстание и овеяло культуру новых греков и молдаван – она тоже воспринималась своим революционным пафосом включённой в восточный комплекс. «Так или иначе, но «восточный стиль» стал стилем свободы. При этом он не был точно дифференцирован ни национально, ни географически, ни исторически. Это был «пёстрый» и «роскошный» стиль неги, земного идеала страстей и наслаждений, соединённого с бурной воинственностью и неукротимой жаждой воли, которые гражданский романтизм искал и в других первобытно-народных культурах. Это был стиль Корана и стиль Библии вместе и в то же время стиль иранской поэзии и кавказских легенд.
Признаки всех этих исторических явлений, переплетаясь, складывались в единый образ Востока, суммарный, как это только и могло быть в романтической системе мысли и искусства. Этот-то образ явственно имел характер лозунга борьбы наций против тирании. Проследить это можно на ряде примеров».
В этом «суммарном Востоке» немало впечатляет литературно-еврейская составляющая, разножанровая: от исторической трагедии до небольшого стихотворения. И тут в неполном перечне – трагедии Шаховского «Дебора или торжество веры», Державина «Ирод и Мариамна» и Корсакова «Маккавеи», переводы на русский «библейских пьес» Расина «Гафолия» и «Эсфирь», ода Державина «Властителям и судиям» - переложение 81 псалма, библейский цикл Ф. Глинки, «Пророк» Пушкина – как бы отклик на сборник Глинки и «Восстань, восстань…» Пушкина, где «соединяет библейский стиль с Россией, как и Глинка, но не путём аллюзии, а прямо называя Россию», «Юдифь» Пушкина, «Подражание псалму СXXXVI» Языкова, перевод из Байрона и оригинальные стихи на библейские темы В.Григорьева, стихотворение П.Ободовского «Падение Иерусалима», «Давид» Грибоедова, поэма Кюхельбекера «Единоборство Гомера и Давида» и его стихи.
В многосторонней аналитике этой литературы, кажется, не оставлена неисследованной ни одна социально-историческая грань, ни одна параллель или аллюзия. Характерны разборы трагедий – появившейся на петербургской сцене в 1910-м «Деборы…» Шаховского и поставленного на ней спектакля по «Маккавеям» Корсакова – постановка осенью 1813-го, публикация – в 1815-м.
…Читатель вместе с петербургским, двухвековой давности, театральным зрителем «Деборы…» присутствует в древней Иудее. Её народ – борцы против самовластья, иноземной тирании, герои, особенно Дебора, жена воина Лавидона, совершают чудеса мужества и самоотверженности ради свободы. События насыщены библейским духом, деталями иудейского быта. Выразительно звучат гражданские мотивы. Ярко дана роль первосвященника. При этом, замечает исследователь Г., автор-драматург Шаховской, связанный с передовыми политическим кругами своей современности, чуткий к злобе дня, включил в пьесу о свободолюбивом еврейском народе «явственные политические аллюзии». Остро напоминает о российской национальной опасности перед лицом тирана Наполеона. Напоминает о стыде Тильзитского мира, стремясь поднять воинственный дух русских для действий против уступок Наполеону, соглашений с ним ради мира любой ценой. Зовёт россиян на брань за свободу и достоинство нации.
Любопытен в аналитике Г. историко-культурный, творческий контекст создания этой трагедии. Работая над пьесой, Шаховской привлёк своим консультантом учёного Неваховича, еврея-знатока еврейской словесности и, между прочим, переводчика «Мыслей, относящихся к философской истории человечества», видного немецкого философа и писателя-просветителя Гердера. Невахович помог составить план трагедии, написал по нему некоторые явления в двух действиях пьесы, многие мысли и изречения в роли первосвященника извлёк непосредственно из Священного писания. Ему же принадлежит почти вся политическая речь Деборы в судилище.
Музыку к трагедии написал композитор Козловский, который «напитался библейским духом».
А, ведя разговор о «Маккавеях» драматурга Корсакова, Г. показывает, как эта трагедия прямо-таки изобиловала аллюзиями. Например, монолог Нерона, сверженного с престола тирана – сплошная аллюзия. Антиох в библейской трагедии заставляет вспоминать Наполеона. О доблестном древнееврейском народе говорится в духе внятных российскому современнику гражданских доблестях. Автор призывает народ России свергнуть иго, вернуться к исконным законам своего гражданского бытия, и его призывы звучат политически знаменательно. В трагедии даны намёки на династический брак Наполеона, на всевластие Наполеона в Европе, на «пророчество» о поражении Антиоха – Наполеона в 1812 году. Соломония повествует о войне евреев с Антиохом и о постыдном мире. И речь её звучит совсем декабристки. Эта речь – намёк на войну и мир 1807 года.
А, говоря о дальнейшей судьбе библейской трагедии в России первой трети XIX века, Г. рассматривает… ещё одну интерпретацию борьбы Маккавеев, которая «ведёт нас прямо к декабристскому кругу».
…В 1824 году был задуман перевод для российской публики появившейся в Париже трагедии А.Гиро «Маккавеи, или Мученик». Написанная по правилам французского классического канона, она тяготела к новизне. А намерение перевести её на русский подогревалось её пафосом властной антитирании. Была воссоздана борьба тирана Антиоха с еврейским народным движением. Текст наполняли свободолюбивые речи. Сама казнь Маккавеев была явлена как сигнал к восстанию против Антиоха. «При известной настроенности зрителей трагедия могла сыграть роль агитационной пьесы».
Переводить трагедию должны были по-видимому следующие лица: М.Е.Лобанов, Рылеев, Бестужев, Дельвиг и Баратынский. Перевод этот не был, вероятно, доведен до конца. Но характерен и выбор пьесы, и состав переводчиков.
***
Книга Г. «Пушкин и русские романтики» стала библиографической редкостью уже вскоре после её первого издания в 1946 г., после второго, в 1965-м, после рассмотренного здесь издания 1995 года, так оно и доныне. Неудивительно. И прежде, и в нынешний год 60-летия со дня гибели Григория Александровича Гуковского, его, не всегда бесспорное, но неизменно глубокое по мысли, новаторству, историзму, живое и яркое слово необходимо людям.
***
Пять лет назад увидел свет том документов Агитпропа ЦК КПСС 1945-1953 годов «Сталин и космополитизм» (М.2005). Гуковский был малой песчинкой в жизненном пространстве, накрытом по воле этого кирпича в 700 с лишним страниц. Маршрута погромного экспресса – с наездами, сначала на группу «антипатриотических» театральных критиков, а затем на всю отечественную культуру. Что оборачивалось судилищами, сроками и тюрьмами, расстрелами, лишением средств к существованию для тысяч и тысяч людей по стране, деятелей театра и кино, писателей, музыкантов, художников, технической интеллигенции, юристов… Далеко не одних евреев.
…В Институте права Академии наук среди «безродных космополитов» оказался и русский, профессор Юшков. Он был настолько возмущён несправедливостью, что воскликнул на заседании учёного совета: «Товарищи, а меня-то за что? Я ведь рязанский!...».
В Ленинградском Институте литературы (Пушкинском доме) выявили «тайную антипатриотическую группу», которую возглавляли М.Азадовский, Г.Бялый, Г.Гуковский, В.Жирмунский, Б.Эйхенбаум. Одних изгнали из института, другим досталась более тяжёлая участь. Ц.Сегаль (филологический факультет Ленинградского университета) вспоминала: «Большой неуютный зал был битком набит. Студенты буквально распирали стены помещения. Стояли в коридоре, у раскрытых дверей. На сцене стол под сукном. За ним несколько незнакомых лиц. Мы их потом назвали «инквизиторами». … Руководил этим позорищем начинающий деятель… Парторг. Было понятно, что ему поручили устроить этот суд. Но делал он это истово, ничуть не смущаясь тем, что ему приходится бичевать своих же учителей и наставников… Как они посмели русского человека Белинского назвать «западником»? Почему пушкинские поэмы окрестили «байроническими»? Разве наш русский Пушкин хуже англичанина Байрона?... Это презрение к русскому народу, это принижение его достоинства… Обвинения одно за другим летели в зал.
А наши кумиры, властители дум и сердец, растерянно, в полуобмороке, подходили к кафедре и лепетали что-то невнятное, потому что оправдываться было нельзя – можно было только «признавать ошибки» и «делать выводы».
Запомнился Гуковский. Как-то особенно быстро он подошёл к «лобному месту», стал говорить, но на первой же фразе неестественно захлебнулся и с трудом выговорил: «Я всю жизнь был честным учёным. И космополитом в узком понимании я никогда не был и не буду…» - и быстро пошёл в зал. В зале то стояла мёртвая тишина, то поднимался скрытый ропот, но никто не выступил в защиту. Не то было время…».



Главная страница Написать письмо Поиск
Jig.ru является расширенной версией «МЕГ». Мнение редакции не всегда совпадает с мнением автора. Материалы сайта могут перепечатываться без письменного согласования с редакцией, но с обязательной гиперссылкой на главную страницу сайта.