Главная страница Написать нам письмо Поиск по сайту


   »  Главная страница
   »  В мире
   »  Россия
   »  Ближний Восток
   »  Мнение
   »  Экономика
   »  Медицина
   »  Культура
   »  История
   »  Право
   »  Религия
   »  Еврейская улица
   »  Разное
   »  English


Подписка  «   


Архив Россия: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37
Архив Новости: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 39, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48
Архив Ближний Восток: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22
Архив В Мире: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20
Архив Мнение: 1, 2, 3, 4, 5, 6
Архив Еврейская улица: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37
Архив Ксенофобия: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7
Архив Культура: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10
Антитеррор, Спецкорры МЕГ





  Лариса Белая ТОТ САМЫЙ РОМКА «

Лариса Белая ТОТ САМЫЙ РОМКА

Лариса Белая
ТОТ САМЫЙ РОМКА
Широко известный по маяковской строчке «о Ромке Якобсоне» лингвист, литературовед Роман Осипович Якобсон десятилетиями оставался табуированным на советской родине – невозвращенец, учёный из величайших в XX веке, стоящий в одном ряду с Эйнштейном, Бором.
Рядом с Маяковским, Мандельштамом, Шкловским, Малевичем
«Был май 1958 года. Якобсон приехал в Москву на Международный съезд славистов. Сейчас, когда железный занавес теряется в подвалах памяти (и выросло поколение лингвистов для которых этот занавес – абстрактное понятие), трудно восстановить эмоциональную атмосферу тех лет и тогдашний масштаб этого события. Тогда… была фотография в Festschrifte 1956 г., посвящённом его 60-летию и шикарно изданном в издательстве «Mouton» (то, что этот том во славу эмигранта был в Ленинке и всякий желающий мог его получить, было чудом тогда и остаётся загадочным фактом до сих пор), была опять-таки в Ленинке вышедшая в 1956 г. книга Якобсона и Халле «Fundamentals of Language». Но по логике тех лет отсюда никак не следовало, что и сам Якобсон тоже существует. И тем не менее. Оттепель. В московской лингвистике пышным цветом цветёт структурализм – благодаря находчивости С.К.Шаумяна, который «получил на него разрешение» в ЦК КПСС, пользуясь своим родством с 26-ю бакинскими комиссарами. Ленинская библиотека выдаёт пражские Travaux – правда не все: некоторые находятся в спецхране, как эмигрантским сочинениям и положено. Но американских структуралистов во всех библиотеках – читай не хочу. В тот момент я только что окончила университет, и у меня была работа… совершенно в духе якобсоновского структурализма… я рассказала свою работу Роману Осиповичу…с полным ощущением нереальности происходящего, которую человек, не переживший тех времён, понять не может…Существенно…, в том же 1958-м лингвистическая Москва познакомилась и с неструктурным Якобсоном… Оппозицию Якобсона к им же пропагандируемому структурализму можно объяснить мятежным и романтическим темпераментом… Но есть и много других мотивировок. В принципе, свобода выхода за рамки структурализма в лингвистических работах Якобсона логически вытекает из многообразия его интересов и самого широкого представления о задачах и возможностях лингвистики». Процитирован фрагмент воспоминаний учёного-филолога Падучевой Е.В. из книги «Роман Якобсон. Тексты, документы, исследования». Этот сборник осуществлён в Москве в 1999 году Российским государственным гуманитарным университетом и Институтом высших гуманитарных исследований.
Что касается якобсоновского многообразия интересов и его представлений о задачах и возможностях лингвистики…Вот из штрихов в этом плане. Он проводил совместные семинары с Нильсом Бором – изучались в Массачусетском технологическом институте, например, принципы интерпретации в физике и лингвистике. С Франсуа Жакобом обсуждал возможные параллели кодов – языкового и генетического. Прорабатывал с Клодом Леви-Стросом возможности распространения методов исследования языка на объекты – этнологические.
Были смолоду в якобсоновском кругу творческого общения видные поэты русского авангарда – Маяковский, Хлебников, Крученых, писатель Шкловский, художники – Малевич, Филонов, Матюшин, Кандинский, Ларионов, Гончарова. Было взаимовлияние на мышление – их и начинающего лингвиста. «Разрушительство» авангардистов с его «стремлением выявить, разъять структуру отображаемых вещей и явлений было созвучно его познавательным усилиям в области языка и поэтической практики».
С 1920-го у него – советские миссии за рубежом. К той его, 24-х летнего, поре есть выразительное биографическое ретро. Тут родительский еврейско-ассимилированный дом, гимназия, «уже в детстве свободно говорил на французском, прочие европейские и другие языки, в том числе идиш, освоил в дальнейшем. И в детстве же начал собирать славянский фольклор», учёба на славяно-русском отделении Московского университета, вступление там в диалектологический кружок, на чьей основе, в 1915-м, создал и возглавил Московский лингвистический кружок с широким спектром интересов: поэтика, метрика, фольклор. Среди его кружковцев – Маяковский, Пастернак, Мандельштам, этнограф П. Богатырёв – будущий якобсоновский соавтор в области фольклористики. Кружок подвержен сильному влиянию феноменологии философа Гуссерля. В альма матер – университете Я. в 1918-20-х годах преподаёт русскую диалектологию и фольклор. Активно работает в Обществе по изучению поэтического языка (ОПОЯЗе) – в него входят и друзья: Тынянов, Шкловский, Эйхенбаум. Одна из первых монографий, изданных ОПОЯЗом – книга Я. о чешском стихе в сопоставлении с русским.
Среди его трудов в первые послереволюционные годы и сотрудничество с Московской коллегией ИЗО Наркомпроса. Переводы. Например, «Облака в штанах» Маяковского, на французский. Участие в РОСТА – сохранился плакат Маяковского «Раёк» (дек.1919) - текст к нему сочинён Маяковским
и Я. Переехавшему в Москву в те тяжёлые годы Маяковскому Я. помог поселиться в доме ВСНХ, где жил сам. Они жили вместе, читаем в воспоминаниях художника В.О.Роскина – поэт и теоретик. Бывшая работница Я. пекла булки и немножко подкармливала их. Днём они отправлялись в ИЗО, пешком – от Лубянского проезда до здания бывшего лицея у Крымской площади. Вечером писали. Изоотделом руководил сначала художник Татлин, прибывший из революционного Петрограда в форме балтийского моряка, увешанный гранатами и пулемётными лентами. Это было забавно – управлять искусством в таком костюме. Вскоре его сменил первый комиссар искусств Давид Штеренберг. Маяковский давал в газету «Искусство» стихи, а Я. писал обзоры из жизни международного отдела ИЗО.
Энергетика времени и молодости, таланта и знаний взращивали планов громадьё. И хоть большинство их осуществилось вне отечества, ряд перспективных начал было прописано здесь. Станет темой исследований и открытий фольклор народов и его сопряжения на разных языках. А также с литературой. Назову навскидку работы: о языке фольклора и говора на польском материале, «Пушкин и народная поэзия», «Аксиомы системы стихосложения – на примере мордовской народной песни».
Подступом к якобсоновской фольклористике станет изучение им в 1917-20 годах разговорной речи революционной эпохи: собрал значительный материал речений, анекдотов, поговорок, неологизмов и изложил свои наблюдения в обширной рецензии на вышедшую в Париже книгу А.Мазона «Словарь войны и революции в России 1914-1918». Возник и стал шириться в европейском, российском искусстве футуризм. Я. даёт концепцию новой системы в поэзии. Продолжив затем развивать её на материале искусства визуального: пишет статьи «Футуризм», «Задачи художественной пропаганды». А также - о новом искусстве на Западе, письма о дадаизме – результат поездок в Ревель и Прагу членом торговой делегации Центросоюза, сотрудником РОСТА, переводчиком миссии Российского Красного Креста.
Всё это самое раннее якобсоновское искусствоведение и ныне читается остро заинтересованно. Как глубоко значимый, провидчески-точный мотив мировой эстетической мысли.
Профессор Гарварда и его попугай
После того, уже без занавеса, Международного съезда славистов в майской Москве 1958-го Роман Осипович приезжает в Россию почти до самой кончины в 1982-м американским эмигрантом в Массачусетсе. В 1967-м – 1979-м – чуть ли не ежегодно. С лекциями, докладами. Здесь его высоко ценят. Кроме всего прочего, за то, что его работы по «Слову о полку Игореве» и другим произведениям русского эпоса «свободны от гиперкритицизма, весьма распространённого в 30-е годы», за вклад в развитие лингвистики и семиотики в СССР, за популяризацию трудов советских учёных, например, Л.Выготского на Западе. Здесь, как и там, и во всём мире специалистам важны его разработки во множестве направлений. К примеру, в установлении связей лингвистики со смежными дисциплинами, в открытии взаимосвязей звука и значения в языке. Звук (в отличие от классической фонетики, изучавшей его локально) Я. исследовал с точки зрения смыслоразличительных функций в языке, сведя фонему к набору смыслоразличительных признаков, а их затем упорядочив в бинарные оппозиции. И его книга об этом «Фонологические исследования» остаётся поныне классическим, актуальным трудом в данной области. Основанную Я. теорию подтвердили выводы электроакустических и нейрофизиологических исследований.
В 1979-м, в последний раз, Я. приезжает в СССР докладчиком на симпозиуме в Тбилиси – по проблеме бессознательного и искусственного интеллекта. Сегодня так остро, для всеобщего обозрения, отозвался вдруг тот приезд! Когда на телеэкране мелькнуло очередное научное достижение – новейшая модель робота-распознавателя слов.
Но он ещё увидит смертоносный оскал советской родины. В Чехословакии, лицом к лицу. И ринется прочь. Вячеслав Всеволодович Иванов – учёный мирового класса, коллега и друг вспоминал: «Якобсон приехал на очередной Международный съезд славистов. Хотя мой подробный доклад о предыстории славянского глагола был напечатан в томе советских докладов, я не мог поехать, нас тогда ущемляли как «подписантов-диссидентов» (за наши подписи под письмами с протестами против возобновившихся политических преследований). О случившемся… я знаю и по его… рассказу, и со слов очевидцев… 21 августа 1968 года советские войска оккупировали Прагу. Проснувшись и узнав о случившемся, Якобсон… принял решение – немедленно уехать… Он мне ещё до этого рассказывал, что опыт многократного бегства от нацистов в годы войны научил его необходимости действовать мгновенно. Благодаря тому, что не медлил, ему удалось скрыться и перейти на подпольное положение в самом начале гитлеровской оккупации Чехословакии, откуда – после долгого пребывания в подполье и печатания под псевдонимом – он смог уехать в Данию. Из Дании пришлось перебраться в Норвегию, о гостеприимстве которой он всегда вспоминал с благодарностью… Самым трудным было бегство из неё в нейтральную Швецию. Он уходил к норвежско-шведской границе со своим научным грузом через горы, а гитлеровцы, почти мгновенно занявшие Норвегию, шли за ним буквально по пятам. Опыт тех лет и отсутствие… каких бы то ни было иллюзий по поводу советских властей и их возможного поведения в чрезвычайных обстоятельствах, заставили его и тогда, в Праге, торопиться. Под вечер первого дня советской оккупации Чехословакии он уже был в Вене. Сейчас…тогдашние опасения могут показаться преувеличенными. Но мы знали, что русские военные и поддерживающие их политики были готовы к самым безумным действиям, не без оснований боясь за судьбу шатавшейся уже империи. Рассказывали, что один из многочисленных организаторов вторжения – советник советского посольства в Праге Удальцов, в своё время как директор Института славяноведения нас преследовавший, - выговаривал приехавшим на съезд сотрудникам этого Института, укрывшимся на всякий случай в посольстве: «Вот мы чехов раздавим, а вы там с одним Ивановым не можете справиться».
После бегства из Праги Якобсон не хотел приезжать в СССР. Мы продолжали обмениваться своими публикациями, переписываться, и поддерживали связь главным образом через друзей, которые, как мой соавтор Тамаз Гамкрелидзе, свободно могли ездить за границу. Якобсона очень заинтересовала моя работа с Тамазом, особенно, как он мне писал, её фонологическая часть, в большой степени основанная на развитии идей его доклада на конгрессе в Осло. Позднее Якобсон написал предисловие к нашей книге, которая вышла уже после его смерти…
Другой областью, где наши научные интересы соприкасались, было изучение деятельности мозга в связи с языком».
Как бы то ни было, Я., свидетельствует другой учёный Н.Автономова в своей книге «Открытая структура: Якобсон – Бахтин – Лотман – Гаспаров» (М. 2009), который работал сначала в Праге, а затем (в связи с войной) в Скандинавии и в США… всегда хотел вернуться на родину, но по тем или иным причинам не мог этого сделать». И констатирует, что уже в ранних своих работах начинающим в науке Я. говорит столько разумного и полезного о культурной ситуации в славянских странах. О необходимости целенаправленной политики Наркоминдела в отношении этих стран и русской диаспоры. Приходится только сожалеть, что люди, от которых зависела культурная политика, его статей об этом не читали. Я. – собиратель. Но не через идеологию, а через науку. Озабочен сближением тех, кто живёт в Советской России и за её пределами. Что сделать, чтобы они могли работать вместе? Чтобы они сотрудничали – хотя бы в пределах журнала «Славянское обозрение», где Я. вёл отдел языка и литературы? Как провести в сложной духовной и политической атмосфере свои научные замыслы?
Но осуществлённое – обширность его мировых научных связей и масштаб достижений не могут не поражать. Как и факты внетворческих преодолений. Те бегства из стран вписаны в контекст таких противостояний! Связанных с чиновничеством, антисемитизмом, маккартизмом, удушающим неприятием со стороны иных научных китов… А помогали, вкупе с феноменом таланта и трудоспособности, феномен его общительности, участливости, умения и готовности открыть, поддержать, направить, помочь развить творческий дар, творческую идею другого, коллеги.
В Чехословакии, вначале, молодой да ранний чужак, он подвергся остракизму видных деятелей от науки. Но в Пражском лингвистическом кружке - содружестве чешских, словацких и русских лингвистов – натурализовался ярко. И, работая вместе с В.Матезиусом и Н.Трубецким, сыграл важную роль в разработке и популяризации перспективной новации в лингвистике. А когда в довоенной Чехословакии вышел 8-томник Пражского кружка, 2-й том целиком составили труды Я. В 1930-м он защищает докторскую диссертацию в Пражском университете. В 1933-39-м возглавляет кафедру русской филологии в университете Брно. Курсы лекций Я. читал во многих университетах мира: в США, Европе (Прага, Копенгаген, Осло, Париж, Берген), в Азии (Токио), был членом Американской лингвистической и антропологической ассоциаций, членом Британской и Финляндской академий наук, имел награды многих университетов и ассоциаций, был кавалером ордена Почётного легиона.
…В разгар маккартизма в США, в 1953-м, его, профессора Гарвардского университета, подвергли чудовищному по иезуитству «разговору». Дело было в его квартире. С попугаем. Конечно, у птицы была клетка. Но в тот день её оставили открытой – попка свободно порхал повсюду. И была у него, видно, слабость к лысинам. А один из господ-допросчиков был лысым. Птица и приземлилась на его голове. «Уберите это с меня!» - панически взвизгнул тот. «У нас свободная страна, не правда ли?» - ответил Я.
Красный Крест – культура – наука
И был в 1922-м случай, когда Я. запер неосторожного агента в своём гостиничном номере. В Праге, в гостинице «Империал». Там располагалась советская миссия, за которой следила чешская разведка. Прекратить судебное дело против Я. сумел лишь премьер-министр и одновременно глава
МИДа Эдвард Бенеш, будущий президент ЧСР.
В 20-30-е годы российский гражданин Я. выступал представителем чехословацких интересов у нас и в других странах. Вёл просветительскую работу для чешской культуры. Но именно преданностью демократическим властям ЧСР вызвал огонь на себя сталинского крыла левой чешской культуры 30-х годов. Отсюда обвинения в том, что пришелец (университетский профессор в Брно) белогвардеец, контрреволюционер, антисоветский наушник. Всё это затем, обогатившись риторикой борьбы против пражского структурализма, обернётся травлей Я. в чешской прессе 50-х. А представитель чехословацкой миссии в Москве в 1922-м и он же замминистра иностранных дел подозревает в Я. агента ГПУ. Но вот сообщение о нём – пресс-секретаре русской миссии – сотрудника информотдела МИДа ЧСР: «Весь его интерес всегда сосредоточен на вопросах литературы и филологии… Он не шпион, не провокатор, советская миссия не пользуется им в целях политической или тем более разведывательной работы».
С разбросом суждений зачастую иначе и не бывает – вокруг личности, реализующей свои задачи на чужой территории. Высшей самореализацией подобной фигуры назван…Агасфер. Именно старым Агасфером назвал себя Я. на конференции в Праге, в 1969-м, в тосте, посвящённом Константину-философу. По аналогии с ролью этого агента – проводника письменности в Великой Моравии IX века - Я. понимал и собственную судьбу, как свидетельствует и этот тост и его тексты о древнечешской культуре. «У Якобсона была экстерриториальность высшего, априорного, методологического порядка, предоставляющая ему, в отличие от иммунитета депутатов, не только неподсудность за свои высказывания, но и особый статус, допускающий сохранение сущностной позиции (лингвиста-филолога, открытого к пониманию очищенного и обнажённого текста) при одновременном проникновении в чужое, несобственное пространство – государства, политической системы или – в связи с анализом языка и литературы… в области идеологии, психологии».
Итак, непротиворечивы – служба Я. чехословацкой культурной политике и советской политической культуре. Документы свидетельствуют: в 1926-м Я. был посредником между чешскими властями и московским правительством, заставляющим Прагу под угрозой санкций немедленно признать государство СССР.
А в войну он – главный скандинавский информатор чехословацкого правительства в изгнании – в Лондоне. И одновременно источник информации об СССР. Так, в 1939-м «охваченный ужасом… подробно излагает сведения о терроре конца 30-х годов, статистические данные об арестах и концлагерях, свидетельства о «фашизации режима» и его сотрудничестве с национал-социалистической Германией. С 1941 г. Я. является сотрудником чехословацкой военной разведки в США… Последний род работы Я. как агента по отношению к Чехословакии состоял в его пропаганде современного европейского и американского литературоведения и философии, осуществляемой посредством посылок соответствующих книг…
Якобсон попал в Прагу как агент Красного Креста для организации репатриации русских военнопленных. Эту его первую разведывательную миссию можно считать метафорой или даже аллегорией всей его последующей методологической и политической стратегии».
Двуединый дар
Книги Я., говорившего и писавшего на шести языках, переведены на 24, включая иврит. Огромна на иностранных языках его русистика. Скажем, вышедший у нас в новые времена, в 1987-м, том Я. «Работы по поэтике» содержит, кроме статей общетеоретических и о творчестве Блейка, Гёльдерлина, Хлебникова, Блока, Тургенева, Маяковского…, целый блок исследований, связанных с Пушкиным – переводов с английского и французского, с Пастернаком – с немецкого.
Годом раньше в Израиле, с которым Я. поддерживал научные связи, выходит тематически близкий этому тому сборник статей на иврите «Семиотика, лингвистика, поэтика».
Любопытно, что в отличие от схожих ему по взглядам структуралистов, Я. воспринимал эволюцию языка, смену его состояний во времени не как изменения изолированные, а как сдвиги – системные. И языкознание типологическое стало заниматься сходством между географически близкими языками. Независимо от их генеологических отношений. К этой области относится целый ряд работ Я. о языковых союзах. В частности, статья, напечатанная в «Идише шпрах» (№ 13, 1953), «Звуковые особенности, связывающие идиш с его славянским окружением».
Наработки Я. – целый ряд – становились новыми, воспринятыми в науке ориентирами, методами, методологией. В поэтике свои методы создавал, скажем, на материале раннеславянской поэзии. Или – крупных поэтов: Шекспира, Бодлера, Маяковского, Блока, Пастернака. Применительно к мастерам-современникам очевидно бывало так, что импульс исследователя творчества вдохновляло ещё и дружеское чувство. Так было с Маяковским. Так было с Тувимом. Общаясь с Тувимом в Чехословакии, Польше, Англии, Я. убедился, что для того в отечественной и мировой науке самое дорогое не блестящее жонглирование софизмами, а бесстрашный, напряжённый поиск истины. За бокалом токайского в Праге, в староместском ресторанчике началась эта дружба. Потом Я. писал, что Тувим и поэзия не ошиблись друг в друге. О чём бы не шёл разговор, именно она оставалась истинной дамой его сердца. Тепло вспоминал Я. письма, в которых Тувим с деликатной заботливостью призывал к дальнейшей разработке поэтики, говорил о необходимости углубиться в заповедные области науки, связанные с неисследованными проблемами художественного перевода – это была любимая тема его устных и письменных размышлений. Все эти вопросы выдвинулись на первый план, когда Тувим работал над переводом стихотворений Пушкина, а Я. вместе с А.Л.Бемом редактировал «Сочинения» Пушкина в новых чешских переводах.
В Америке Я. не имел своей квартиры. Но отсюда, из непостоянного жилья, в страны мира уходило множество книг. Среди адресатов был, например, Дмитрий Сергеевич Лихачёв. Он радовал Я. достижениями в текстологии, удивлял тем, что «мог стать учёным, когда уже не было научной школы», что, сопровождая его соотечественника-гостя – по Питеру мог рассказать архитектурную историю каждого здания. С ним обсуждали новые книги о проблеме времени в литературе – ею тогда, в начале шестидесятых, занимался Лихачёв. Потом Я. присылал ему необходимые книги.
Что касается «архитектурной» истории многоязычной словесности, то якобсоновские работы в этой области обернулись достижениями как в гуманитарных, так и в естественных науках. Вот вклад в медицину. Изучив детский язык и поражения речевых зон коры головного мозга, вызывающих утрату речевых функций, учёный дал ключ к пониманию механизма речевых нарушений. К наиболее эффективному их лечению.
А, спустя сорок лет после начала этих работ – в последние годы жизни, в конце 70-х – новый аспект и новые достижения применительно к проблемам языка и мозга, языка и бессознательного. Доклад Я. об этом на Тбилисском симпозиуме в 79-м показал, что теория целостной системы отношений между сознательным и бессознательными психическими переживаниями сулит в плане языка новые перспективы и неожиданные находки. В огромной аудитории Тбилисского дворца шахмат участники симпозиума, стоя, устроили докладчику бурную овацию.
Пройдет более полутора десятков лет, и состоится триумф – посмертный. Открывая в Москве Международный конгресс «100 лет Р.О.Якобсону» В.Н. Топоров скажет: «Чуткий к идеям своего времени, эрудит удивительной широты, улавливающий с точностью сейсмографа минимальные сдвиги в концептуальном пространстве науки, Роман Осипович не занимался обобщением достигнутого наукой. Но шёл всегда на её опережение. Шёл смело вперёд сквозь уже достигнутое, преодолевая его, открывая новое и соединяя доселе разрозненное. Среди многих и разнообразных дарований Якобсона особо стоит выделить два – дар открывателя врат и дар соединителя. Собственно говоря, это – двуединый дар. Ибо на смысловой глубине – открытие – нахождение – порождение всегда сопричастно соединению. Более того, оно само – соединение через индивидуацию. Соединение не в статике, но в упреждающей динамической перспективе, в которой всё ориентирует на целое в его самовозрастающем и самоуглубляющемся движении. А гениальная интуиция такого целого была несомненно свойственна Якобсону.



Главная страница Написать письмо Поиск
Jig.ru является расширенной версией «МЕГ». Мнение редакции не всегда совпадает с мнением автора. Материалы сайта могут перепечатываться без письменного согласования с редакцией, но с обязательной гиперссылкой на главную страницу сайта.