Главная страница Написать нам письмо Поиск по сайту


   »  Главная страница
   »  В мире
   »  Россия
   »  Ближний Восток
   »  Мнение
   »  Экономика
   »  Медицина
   »  Культура
   »  История
   »  Право
   »  Религия
   »  Еврейская улица
   »  Разное
   »  English


Подписка  «   


Архив Россия: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37
Архив Новости: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37, 39, 39, 40, 41, 42, 43, 44, 45, 46, 47, 48
Архив Ближний Восток: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22
Архив В Мире: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20
Архив Мнение: 1, 2, 3, 4, 5, 6
Архив Еврейская улица: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14, 15, 16, 17, 18, 19, 20, 21, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 28, 29, 30, 31, 32, 33, 34, 35, 36, 37
Архив Ксенофобия: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7
Архив Культура: 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10
Антитеррор, Спецкорры МЕГ





  Жил Александр Григорьевич… «

Жил Александр Григорьевич…

Лариса Белая

5 декабря исполнилось бы 85 лет литературному критику Александру Григорьевичу Когану.
Участник войны, он связал свою авторскую, редакторскую, составительскую, лекторскую работу в основном с литературой военных лет, темами Великой Отечественной, с творческим наследием писателей, погибших на фронте.
Трудно перечислить всех, о ком страстно и убедительно писал Александр Григорьевич Коган. Недогонов, Гудзенко, Кубанёв, Шубин, Горбатов, Казакевич, Орлов, Эренбург, Симонов, Кондратьев...
Получили признание книги А. Когана «Сквозь время», «Перечитывая войну», «Стихи и судьбы», «Уроки памяти» и составленные им сборники «Строка, оборванная пулей», «Пять обелисков», «В том далеком ИФЛИ».
За книгу литературно-критических очерков «Уроки памяти» А. Коган был удостоен медали имени К. Симонова.
Писатель Юлий Анненков, знавший его со времени совместного студенчества в ИФЛИ и их первоначальной фронтовой поры, вспоминал: «Председателем Комиссии по военно-художественной литературе в Союзе писателей СССР обычно был кто-нибудь из «литературных генералов». Они сменялись. А зампредом 25 лет был я. К семинарам армейских и флотских молодых литераторов я привлек Когана. Очень он хорошо помогал! Семинары стали живым, толковым делом. Воспитали несколько настоящих писателей».
Но, будучи признанным критиком военной литературы, энциклопедически образованный Александр Григорьевич не замкнулся в этом пространстве. Писал критические очерки о довоенной литературе, теме детства в прозе, был автором «светских», философских, сатирических стихов, мастером поэтической импровизации. Помню вечер с выступлением множества поэтов. Выслушав стих-другой очередного выступающего, Александр Григорьевич неизменно выдавал «экспромт-сертификат»: как правило, блестящую пародию.
Коган преподавал в Литинституте. Одиннадцатый год работает литобъединение «У Короленко», которое он создал и вел до кончины. Периодически выходят альманахи участников этого объединения.

«Изобразить пожар значит призывать к поджогу?»
В его очерке «Это начиналось так…» – разговор о 93-м томе академического издания «Литературное наследство». Этот очерк чрезвычайно интересен любому культурному читателю, не только специалисту-филологу. Том содержит материалы 1920–19З0-х годов из наследия Рейснер, Луначарского, Твардовского, Асеева, Воронского, Пастернака, а также черновики, размышления, записи к творческим биографиям, письма. Первое впечатление от очерка: автор и его творческая задача нашли друг друга. В своих «военных статьях» Александр Григорьевич сломал немало копий, отстаивая истинную – не парадную – правду о войне. И вот – работа 1984 года, ставящая точки над «i» в размышлениях о нашей советской жизни в то время, когда только начала открываться завеса над правдой. Обзор довоенного литературного 20-летия, богатого экспериментами, школами, течениями, достижениями и... авгиевыми конюшнями несправедливых и односторонних оценок, утвердившихся надолго. Проницательный анализ материалов с ведущей темой: революция в соотнесении с судьбами народа, интеллигенции, искусства.
Характерно исследование текстов о «Стране Муравии» Твардовского. Это записи в рабочих тетрадях автора, «подкосившая» его оценка Горького, читательские суждения... Читатель отметил, что, «дав классическое описание мук» своего героя, Твардовский не предложил пути их «разрешения». Оттолкнувшись от этого вывода, критик развивает мысль насчет «Муравии»:

«Такое ощущение у некоторых, достаточно чутких и благожелательных к Твардовскому, но подлинно требовательных читателей и слушателей поэмы складывалось, видимо, отчасти еще и потому, что за бортом его первоначальных изданий оставались такие, скажем, полные жизненного драматизма строки:

Их не били, не вязали,
Не пытали пытками.
Их везли, везли возами
С детьми и пожитками.

А кто сам не шел из хаты,
Кто кидался в обмороки,
Милицейские ребята
Выводили под руки».

Приводятся и другие строфы о «мелких бесах и более поздних днях», тоже не вошедшие в окончательный вариант поэмы.
Нередко остается тайной художника, отчего умирает в черновике иная хорошая, на сторонний взгляд, строка. Так и здесь... Почему пронзительный штрих истории автор задержал? Что остановило его руку? Внутренний редактор или знание картинок покруче? Критик не рассматривает версии. Речь, лаконичная и емкая – о становлении мастерства.
Страницы, посвященные А.К. Воронскому – сколок судьбы и наследия критика, прозаика, редактора, общественного деятеля, трагически сочетавшего в себе несгибаемого ревнителя «блага революции» и высокообразованного человека (один выразительный пример: Воронский не принял роман Замятина «Мы» – предтечу оруэлловского «Года 1984»). Он оставался забытым, пока остро и объективно не написал о нем Коган. Спустя 17 лет после этого (Когана уже не было в живых) вышла фундаментальная книга А.Е. Динерштейна «А.К. Воронский: в поисках живой воды».
При разборе «связки писем» Пастернака читаем о кулуарах литцеха: о П.Н. Медведеве, завотделом Ленгиза, и суете вокруг договора о публикации пастернаковского романа в стихах «Спекторский». «Медведев считался тогда – по известным обстоятельствам той поры – единственным автором книги «Формальный метод в литературоведении» (как позже установлено, написанной в основном М.М. Бахтиным!)». «Спекторский» был отвергнут «из-за идеологической несоответственности», договор расторгли. О том, как это было, можно прочитать в приведенном рассказе Пастернака, с которым разговаривали, как с уличенным мошенником. Точно он «по договору выразил готовность изобразить революцию как событие, культурно выношенное на заседаниях Комакадемии в хорошо освещенных и отапливаемых комнатах, при прекрасно оборудованной библиотеке. Наконец, точно в договор был вставлен предостерегающий... параграф о том, что изобразить пожар значит призывать к поджогу».

Линии защиты
Среди итоговых мотивов этого большого очерка впечатляет линия защиты самих создателей «Литературного наследия». «Мы часто вспоминаем, – пишет Коган в связи с этим изданием, – имя такого известного деятеля нашей культуры, как И.С. Зильберштейн. Вспоминаем с полным основанием: он стоял у истоков издания, много делает в нем и по сию пору: достаточно назвать «блоковские» или «достоевские» тома, подготовленные совместно с Л.М. Розенблюм. Неправомерно иное: одно имя, пусть и весьма авторитетное, заслуженное, – на авансцене, остальные – будем откровенны – по большей части в тени... А ведь издание ведет не один человек, его готовит – ища, оступаясь, споря – коллектив исследователей: С.А. Макашин, Л.М. Розенблюм, Л.Р. Ланский, Н.А. Трифонов... Их поиск нелегок. Лучшее из того, что найдено и обнародовано ими, входит в золотой фонд нашей культуры. Мимо этих материалов не пройдет уже ни один серьезный исследователь. Так и с этим томом. На счету его редактора-составителя доктора филологических наук Н.А. Трифонова такие солидные тома, как «брюсовский», «луначарский», «военный» (подготовленный совместно с А.Н. Дубовиковым), неразрывно связанные с преобладающими научными интересами автора, мы знаем его разыскания… »
И далее – о единстве судьбы и творчества. Путь к этим томам редактора-составителя Трифонова, особенно к «военному» 78-му тому, пролег через всю жизнь: этот ученый не только знаток истории советской литературы – он был добровольцем-ополченцем в войну, прошел гитлеровские лагеря смерти, закончив войну в рядах итальянского Сопротивления. Одна из трифоновских публикаций «военного» тома – фрагменты рукописи Софьи Федорченко «Народ на войне». Об этой вещи забытого автора Александр Григорьевич говорит как о «части современного литературного процесса, факте сегодняшней литературной жизни» и считает достоинством «Записей» Федорченко их «неприкрытую, отчаянную» правду о войне. «Иных эта неприкрытость шокирует, по мне – так в этом вся сила книги Федорченко. Да, народ многогранен, разные люди по-разному вели себя на войне. «Записи» показывают это с рельефной, порой поражающей силой».

* * *
В студенческие годы Александр Григорьевич познакомился со своим ныне знаменитым однофамильцем Павлом Коганом, да и со многими другими вышедшими из стен ИФЛИ, здравствующими и не вернувшимися с войны. Тем убедительнее он в споре с собратом по критическому цеху Львом Аннинским в статье «Опыт жизни и опыт искусства». Эта статья – явление мастерства высшей пробы. Спор стал частью просматриваемой в названии творческой задачи, решенной в богатом историко-литературоведческом контексте. Аннинскому – критику младшего поколения – вполне воздано за то, что он, «кажется, один из первых ...сделал попытку – во многом весьма успешную! – прочитать глазами своего поколения» поэзию войны. Статью Аннинского Коган назвал «блестящей по форме, отлично написанной, а в ряде моментов и очень содержательной». Но сам Коган знал войну не понаслышке и писал о поэзии фронтового поколения пусть «подсознательно, но... рассчитывая на читателя одного с нами возраста и жизненного опыта». Недостаток подхода Аннинского Коган видит в разборе «чужих этических версий», в нехватке... своей собственной. Этот недостаток «рассыпает» статью на ряд частных «минипортретов» и проблем, разработанных с разной степенью убедительности. Можно, например, возразить, что Павел Коган не был настолько безжалостно, до прямолинейности последователен, как это вытекает из даваемых ему Л. Аннинским определений. В эти определения, конечно же, не уложатся ни дилемма из его юношеского «Монолога» (Я говорю: «Да здравствует история!» / И головою падаю под трактор…), ни заключительные строки стихотворения, датированного 1937 годом: (О, пафос дней, не ведавших причалов, / Когда, еще не выдумав судьбы, / Мы сами, не распутавшись в началах, / Вершили скоротечные суды!).
Строки – поразительные именно по внутреннему драматизму, читающиеся сегодня совершенно иначе, чем в год, когда они писались, переосмысленные временем, но не опровергнутые им. Можно ли – вслед за Л. Аннинским и И. Золотусским (которого он цитирует) – всерьез утверждать, что авторы этих или подобных строк «не хотели знать альтернатив», «их не мучила проблема выбора пути», «в их душах словно и не было органа для такого вопроса и таких чувств», что «им не из чего было выбирать?!»
Возражает Коган против приписываемой Аннинским военному поколению поэтов «сквозной» убежденности в том, что «поэзия ничто перед жизнью». Это, мол, основа всех их «эстетических воззрений». Впечатляют аргументы в опровержение Аннинского и деклараций самих поэтов, повлиявших на критика; ряд приведенных выдержек из стихотворений поэтов-фронтовиков. Эти строки читаются сквозь призму «мироощущения, сформированного фронтом, но только ли фронтом?.. Разве не сыграл тут своей роли и довоенный – идейный, культурный, душевный – опыт?». Разве не соединилось добытое на фронтах «собственным горбом» с опытом, приобретенным из книг, всех богатств культуры и органично включенным в духовную «структуру» поэта, ставших частью его самого?

«Не умру, пока не выпустим ИФЛИ»
Мы познакомились с Александром Григорьевичем, когда он как редактор-составитель готовил к 30-летию Победы «Строку, оборванную пулей». В этот сборник вошли стихи и проза, дневники, письма московских писателей, павших на фронтах Великой Отечественной, и воспоминания, очерки о них и их творчестве. Я написала два очерка – о критике Евгении Сикаре и прозаике Константине Клягине, получив от Когана блестящие уроки редакторского мастерства. Потом были еще встречи (мы жили по соседству) в нашей библиотеке имени Короленко, где он читал лекции. Опубликовала беседу с Александром Григорьевичем, когда вышла отредактированная им книга «Писатели Москвы – участники Великой Отечественной войны». Помогала ему, ослабевшему после болезни, выгуливать двух его псов, горячо им любимых и хорошо выматывающих на прогулке (лидировала главная любовь беспородная Волча). В общей компании мы встречали старый новый год, 1988-й – в обстановке эйфории нарастающей небывалой свободы.
Среди собравшихся было три Александра, Александр Григорьевич счастливо сиял, когда ему выпал Александр Второй. Великолепно острил в ключе ретро- и перспективы. Ему была присуща мальчишеская открытость. Его легко было обрадовать, вызвав счастливое: ур-ра! В споре бывал тяжел, скрупулезно въедлив, непреклонен. Но никогда не был враждебным и мстительным.
Пронзительны его стихи, посвященные родителям. В память о матери – горчайше-покаянные. За несколько лет до смерти удовлетворенно говорил, что успел издать собрание трудов отца. А Коган-старший, доктор искусствоведения, профессор, был личностью, внесшей серьезный вклад в музыкальную культуру. Выпускник Киевской консерватории, он в 1922-м – в 21 год – стал ее проректором. Продолжал, начав в 19 лет, концертировать как пианист. Разработал и читал курс истории и теории пианизма. Известен как исследователь, чьи интересы связаны со смежными областями искусства, психологией творчества. Автор книг и статей-портретов – об А.Г. Рубинштейне, Рахманинове, Бузони, Шаляпине, а также теоретических работ «Школа фортепианной транскрипции», «О фортепианной фактуре» и многих других. Красноречивы, недвусмысленны этапы его биографии: в 1930-1940 годах – профессор, завкафедрой Московской консерватории, завсектором в НИИ художественного воспитания АПН РСФСР годах, с 1948-го – профессор консерватории в Казани. Его курс истории и теории пианизма был востребован как в сталинские, так и в постсталинские десятилетия, он читал его в консерваториях Ленинграда, Харькова, Тбилиси, Минска, Риги…
«Мы мечемся от горя без предела…» – это стихотворение об отце сын включил в свой первый и единственный поэтический – сборник «Зарубки на сердце», изданный к 75-летию автора. Книга открыла известного критика с новой, неожиданной стороны. Написанные в разной интонации и манере стихи – чуткое отражение зримо живого мира, меняющегося, заряженного спором, пристрастьем, противостояниями. Всего того, что «живет и в душе автора». Характерны названия циклов: «На политсцене», «Уходы», «Смех – не грех»… Эффект эпиграмм был такого рода, что ходивший по рукам в 1970-х сборник становился игрой с огнем. Бог упас.
В тяжелой продуктовой очереди 1990-х соседка ошибочно «в жиды попала за кулек пшена»:

А муж, что некогда жидов ругал,
Теперь и сам зачислен в их «кагал».
Муж возмущен…
Кому и как с рожденья повезет…
Для вас досадный этот эпизод
Останется всего лишь преходящим.
Вы испытали на своем горбу
Один лишь миг их страшную судьбу…
Но каково евреям НАСТОЯЩИМ –
Тем, кто, пройдя все ужасы войны,
Расистский бред опять сносить должны…

Ёмкой, восходящей к Саше Чёрному, читается 12-строчная формула страны:

В России не прожить и дня
Без смуты и вранья.
Хватало на Руси ворья,
Хватало и зверья.

Грачи, бараны, барсуки
Поразевали пасти,
Рога и клювы и клыки
Протягивая к власти.
Ни перед кем не падал ниц,
Любые власти крыл.
Боюсь ежовых рукавиц
И лебединых крыл.

Диагноз десятилетней давности. Неужели бессрочный?!

* * *
Тридцать пять лет из-за издательской осторожности застойной поры прошло от замысла до выхода в свет книги «В том далеком ИФЛИ» – о литературном факультете Московского института философии, литературы и истории, уникальном сообществе студентов, аспирантов, преподавателей. На этом литфаке учились Твардовский, Симонов, Наровчатов, Мележ, Гудзенко, Самойлов, Павел Коган, Левитанский, Сарабьянов, Копелев, Трояновский, Ржевская, Померанц… Плотно зависла судьба собрания замечательных документов эпохи – воспоминаний, писем, фотографий, стихов и прозы ифлийцев, в том числе блестяще начавших в литературе и погибших на фронте. Коган, войдя в 1980 годах в составительско-редакторскую группу злосчастного издания, придал ему энергичный импульс. И … попал в больницу с сердечным приступом. Выкарабкался. Снова впрягся. Говорил, как заклинание: не умру, пока не выпустим ИФЛИ. Книга в 1999-м вышла в свет – Александр Григорьевич его покинул в сентябре 2000-го.



Главная страница Написать письмо Поиск
Jig.ru является расширенной версией «МЕГ». Мнение редакции не всегда совпадает с мнением автора. Материалы сайта могут перепечатываться без письменного согласования с редакцией, но с обязательной гиперссылкой на главную страницу сайта.