Исаак Хацкевич

Дорога на эшафот

Невыдуманная повесть

Продолжение. Начало в N1-2, N3-4 (2005)

От писем осталась кучка пепла. Петр захлопнул дверь сторожки и понуро побрел дальше. Его ужасала мысль о том, что происходило теперь в родительском доме. Словно до него докатывались оттуда волны горя и отчаяния.

"Петенька, милый! - взывая к пропавшему без вести старшему брату, склонившись над дневником 26 февраля 1942 г., писал самый младший из Коренбергов, тогда еще несовершеннолетний Гриша. - Уже полгода прошло, а ты молчишь. Может быть, ты где-то спишь под глубоким снегом, может быть ты - пленник, и тебя мучает немец за то, что ты - еврей, может быть ты без рук, и боишься писать домой, может быть твое предсмертное письмо затерялось в окопе, или ты замерз в поле. Я уже устал писать, телеграфировать. Москва не хочет говорить о твоей судьбе. Если бы ты увидел мать... она стала 80-летней старушкой. Слезы никогда не оставляют ее, а твой отец совсем заболел. Когда приходит с работы, сидит безмолвно. Оброс, как цыган, никогда не спорит с матерью. Только начинает темнеть, он сразу ложится спать, но никогда не спит. Когда я просыпаюсь, он уже сидит и молча пьет чай без сахара. За окнами завывает ураганный ветер. А что говорить обо мне? Одного хочу - уйти воевать".

Одолев полсотни верст с гаком от Черкасс, Петр с первыми заморозками добрался до Чигирина, что удобно примостился к реке Тясмин, притоку Днепра. Сунулся было в потемках на окраину города, но, услышав гудок, и увидев, как вынырнувший из мрака товарный состав стал замедлять движение, а паровоз, пыхтя, остановился, Петр сообразил, что находится рядом с железнодорожной станцией. Без охраны она быть не могла, как и город - без немецкой комендатуры с воинской командой. Можно запросто напороться на патруль. Петр решил не испытывать судьбу, а податься от Чигирина подальше, в самую глубинку.

Боясь потерять счет времени, он вырвал в прибрежном лозняке тоненький прутик и на исходе дня надламывал его. Наносить зарубки было нечем. Петра уже трясло, как в лихорадке. Грудь разрывалась от кашля. Платок от крови становился пунцовым, и Петр полоскал его в каждом ручье. На десятые сутки, обессиленный, еле передвигая ноги, он повернул в ту сторону, откуда раздался собачий лай. И рухнул у дверей первой попавшейся хаты.

Обо всем, что случилось с Петром до этой ночи и после нее, поведает ефрейтору Григорию Коренбергу осенью 1945 г. учительница села Матвеевка, Чигиринского р-на, Анастасия Федоровна Цимбалий. А от него сюжет короткой жизни героя этой повести стал известен мне. После того, как я разыскал младшего Коренберга, ныне поэта Григория Корина, и встретился с ним зимой 1999 г. в Центральном Доме Литераторов.

...Очнувшись, Петр с трудом поднялся и притулился к стене дома. Схоронившая накануне свою мать и с горя не смыкавшая глаз Анастасия, услышав шорохи за окном, приоткрыла дверь. И обомлела от ужаса, разглядев в сумраке высокого, тощего, изможденного человека в изорванной грязной одежде, без ботинок. Ноги его были обвязаны тряпьем. Не иначе, как еще один окруженец. Их, бежавших куда глаза глядят от немцев, было уже полно в Матвеевке. Замерзнет хлопец, пожалела Настя дрожавшего от холода бедолагу, и впустила в дом. Вытащила из комода свою рубаху, притушила фитилек, и мужчина стал переодеваться. Его обледеневшее исподнее белье хрустело от прикосновения непослушных рук. Настя опять зажгла фитилек. Возле неостывшей печи, свесив голову и ссутулившись, грелся на табуретке непрошеный гость. Из-под рубахи, в которой он утопал, торчали остроконечные плечи. Опухшие ноги с отмороженными скрюченными пальцами походили, скорее, на каменные плиты.

- Вади дай, вади, - еле шевеля потрескавшимися белесыми губами произнес незнакомец и показал на стоявшую на столе чашку. Уловив в глазах хозяйки недоумение, объяснил. - Я плёхо знаем по-русски.

- Как тебя зовут? Имя, имя скажи!

- Самед, - тяжело дыша, ответил Петр, решив прикинуться нацменом. Ему это удалось. Наутро, совершая обычный обход для выявления свежих окруженцев, в хату ввалился полицай из местных односельчан. Обнаружив спящего на полу чужака, он растолкал его и, размахивая кольтом, учинил допрос.

- А ну пиднимайса, скотина! Хто ты?

- Азербайджан! - воздев руки, как истый мусульманин, смиренно промолвил Петр.

- Бачу, шо нэ православный, - подозрительно всматриваясь в осунувшееся обросшее щетиной нерусское лицо, рявкнул полицай. - Мабуть ты яврей, жидовин? Признавайся, сука!

И, не дожидаясь ответа, стал с остервенением бить беззащитного человека. Петр стонал от боли, но упрямо твердил свое. Наконец, изрядно насладившись своей властью, утомленный мордобоем, вспотевший немецкий прихвостень изрек:

- 3 мени хватит. Нехай нимци з тобой потим разбираються, когды повизут усих вас до Германии. А дэсь пидишь зо всими на картоплю да на путя.

Пока полицай молотил кулачищами Петра, Анастасия вступиться за него побоялась. Бывшая комсомолка-училка сама была на примете, как дочь расстрелянного с другими матвеевскими мужиками в первые дни оккупации. Уходя, в сенях полицай строго-настрого наказал Анастасии присматривать за постояльцем.

- Держи ухо востро, Цимбалиха, - сурово предупредил он. - Не то будя як з твоим батькой Филимоном.

"Пидешь зо всими" означало, что Петру придется с окруженцами, которых пригнали в глухое село и развели по хатам, работать в поле на уборке картофеля и ремонтировать железнодорожное полотно.

Только за пять месяцев военных действий количество советских военнопленных достигло двух с половиной миллионов человек. Чтобы рационально распорядиться таким огромным резервом рабочей силы, заведомо обреченной немцами на вымирание в каменоломнях, шахтах, лесоповале, правителям рейха требовалось время. Подавляющий поток пленных поглощали забитые до отказа германские концлагеря и лагеря смерти, созданные в завоеванной Польше. Часть пленных немцы сочли целесообразным временно оставить на оккупированной территории для уборки созревшего урожая и поддержания в надлежащем состоянии железнодорожных путей и других коммуникаций, по которым переправлялись на фронт войска с техникой и боеприпасами, а обратно шли эшелоны с трофеями, хлебом и награбленным добром.

После внезапного визита полицая Петру больше незачем было прятаться. Хотя бы до тех пор, пока дойдет до неминуемой отправки военнопленных в Германию. Тогда он предпримет попытку к побегу, либо совместную, либо в одиночку. Теперь он, как бы, перешел на полулегальное положение и числился на постое у Анастасии. Убитая горем, осиротевшая молодая женщина обрадовалась тому, что в доме появилась живая душа. Что ей станет не так одиноко. Что хоть будет с кем словом перемолвиться, о ком по-женски позаботиться.

Смотреть на избитого Петра нельзя было без сострадания и жалости. Не мужик, а кожа да кости. Первым делом, Настя досыта накормила его. Благо, мать перед смертью успела обменять свои обручальные кольца на пуд гречки. Потом приложила примочки к синякам и кровоподтекам и, уложив, как больного ребенка, в постель, обошла соседние хаты. Достала телогрейку и ботинки, но надеть их Петр был не в состоянии. Ступни одеревенели, как колодки. Настя растирала их, покуда ни зашевелились пальцы.

С рассвета до темна под надзором конвоя из комендатуры окруженцы копали картофель по всей округе. Переходили с одного поля на другое, отдаляясь от Матвеевки. Возвращались в нее изнуренные, чтобы рухнуть на пол и заснуть. За день каждый обязан был наполнить пять мешков. Кормили же очистками и бурдой. Глядя на Петра, те их пленных, кто постарше да поопытнее, жалеючи доходягу, подкидывали ему до установленной нормы кто полмешка, а кто и мешок. Петр понемногу оклемался.

Приближался новый, 1942 год. Он не сулил ничего хорошего, кроме беспросветного рабского существования. Однако. Петр стал замечать перемены в настроении своих товарищей по несчастью. Они старались улучить момент, чтобы, подмигнув друг другу, переброситься словом. Чаще других это делал пленный, которого прозвали "москвичом". Именно он во время перевалки трофейных грузов в товарный вагон, поравнявшись с Петром, доверительно шепнул ему.

- Наши разгромили немцев под Москвой и перешли в контрнаступление. У Петра чуть сердце не выскочило из груди от радости. Вдобавок, вскорости, поползли по селу слухи о том, что кто-то ухитряется взрывать рельсы на линии по направлению на Киев. Не иначе, как в округе действует партизанская диверсионная группа.

Петр воспрял духом. Словно очнулся от спячки. Заботливая Настя доставала курево и, дымя цигаркой, он теперь думал о том, как выйти на связь с партизанами. Настя чувствовала, что с ним происходит что-то неладное. Но, хоть они и подружились, Петр продолжал изъясняться с нею, коверкая русские слова. Он умышленно сохранял языковой барьер, избавлявший его от необходимости отвечать на Настины вопросы. Тем более, теперь. События под Москвой и по соседству с Матвеевкой он воспринял, как сигнал к действию. Значит, язык лучше держать на замке.

Каким образом удалось Петру осуществить свою задумку и выйти на подрывников, оставалось тайной, которую он унес с собой. Проснувшись как-то среди ночи, Настя не обнаружила в хате ни своего скрытного квартиранта, ни ранца, которым он пользовался вместо кошелки. Сон, как рукой сняло. В гнетущей тишине, дрожа и нервничая, простояла она возле двери, пока, наконец, не появился Петр. Ничего не объясняя, тот виновато прижал руку к сердцу, как бы прося прощения. Так же, молча, свалился в постель и отключился, как мертвый. До приезда нарядчика с проверкой оставались считанные часы.

Разгадка участившихся таинственных исчезновений Петра не заставила себя долго ждать. Настя услышала, как Петр бредил во сне. Да не на чужом ей языке, а на чистейшем русском. На чем свет стоит, он бранил какого-то человека за то, что он напрасно прождал его в условленном месте. Настя встрепенулась, зажгла свет, схватила ранец, опрокинула и ахнула от изумления. На пол со звоном посыпалась взрывчатка. Петр спросонья вскочил, как ужаленный. Откуда ни возьмись, в руке у него блеснуло дуло пистолета.

- Прости меня, - испуганно оправдывалась Настя, - но ты же бредил.

- А что я плел? - Встревожившись, Петр впервые заговорил по-русски. Шила-то в мешке все равно не утаишь.

- Всякое нес. Признайся-ка лучше, Самед, как тебя величают по-настоящему!

- Петром. В Баку полно русских. В роте звали просто Петей.

- А откуда же, будя ласка, Петр Великий, у тебя пистолет, - не унимаясь, допытывалась осмелевшая Настя. - Не фрицы же тебе его подарили?

Уста мололи несусветицу, а добрые глаза излучали тепло. Вместо ответа Петр привлек Настю к себе и прижал к груди. А та вдруг рухнула перед ним на колени. Как еще могла она, слабая женщина, выразить свое восхищение человеком, не согнувшимся в плену и осмелившимся вступить в неравную схватку. И почудилось Насте в ту минуту, будто улыбнулись ей с настенной фотографии родители и шепнули:

- Мы благословляем его, дочка, пусть отомстит за нас.

Порванную в нескольких местах телогрейку Настя подшила сукном, подлатала шерстяные носки. С расспросами к Петру больше не приставала. Только молила судьбу уберечь от беды, когда, надев ранец, он растворялся во мгле.

Петр оказался для подрывников сущим кладом. Он был единственным среди них, кто владел языком противника. До войны иностранные языки были в загоне. К тем, кто "по-французски совершенно мог изъясняться и читал", массы, то есть пролетариат и трудовое крестьянство, относились презрительно и настороженно, как к чуждым элементам и обломкам империи. Так им внушали сверху. Еще меньше интереса проявлял народ к английскому. Оба языка ассоциировались с Антантой, напавшей на революционную Россию. С такими империалистами, как Чемберлен, Черчилль, Пуанкаре, чьими карикатурами пестрели газеты и журналы. Зато явное предпочтение Кремлем отдавалось языку немецкому. Языку Маркса и Энгельса. Лишь после основоположников коммунизма вспоминали про существование Гете и Шиллера, Бетховена и Моцарта. Немецкий входил в число обязательных предметов, изучавшихся в школах и вузах. Кем-кем, а переводчиками с немецкого разведотделы в действующей армии оказались полностью укомплектованы. Нашлись и политотдельцы для работы по разложению войск противника, ползавшие по передовой с рупорами и начинавшие свои обращения со слов: "Deutsche soldaten".

Пригодился немецкий и Петру Коренбергу, выпускной экзамен он сдал на пятерку, не подозревая, что самый тяжелый экзамен ожидает его впереди. Что сдавать его придется в экстремальных условиях много раз. Да таким экзаменаторам, от которых пощады не жди.

Петр стал партизанским лазутчиком. Подслушивал разговоры немецких солдат на картошке, на погрузочных и ремонтных работах, выуживая важную информацию. На глухих участках железной дороги подрывники устраивали засады. Петр откликался на зов часовых, как свой. Чаще удавалось брать патрули врасплох, убирать их без шума и закладывать под рельсы взрывчатку. Но случалось, что смельчаки еле уносили ноги, неся потери.

Окончание в следующем номере