Лариса Белая

Происхождение

В 2004 году в Москве стал выходить литературный альманах "Складчина". Выпущено два номера, готовится третий.

Началось с застольных разговоров, в частности, о литературе. С общения, которое становилось все привлекательнее для сообщества людей, в большинстве разных профессий, вовсе не литературных, но при этом давно пишущих и накопивших за десятилетия писательское мастерство и опыт.

Так росло желание объединиться под одной обложкой.

Благое дело.

Сегодня на слуху лишь семь процентов из всех писательских имен. И надо ли объяснять, что нередко хорошая книга, прочно погребенная в море литературы, остается неизвестной читателю. Вышедший сборник (в нашем случае это двенадцать имен) - читательский шанс получить представление обо всех авторах. Определить по рассказу-другому, поэтической подборке - "по когтю льва" - реалии и возможности всего творческого багажа участников.

Показательна компания составителей альманаха. Их четверо.

Юрий Хазанов. В его биографии Военно-транспортная академия, фронт с 1941 по 1945 год, новый вуз, педагогический, и годы учительской работы, создание более 20 книг стихов и прозы для детей и взрослых, пьес для театра, радио и телевидения. В 1989 году в Израиле была издана повесть Юрия Самуиловича "Жизнь и приключения Маэлса Кандидова". А спустя два года в Москве вышел его поэтический сборник "Фига, вынутая из кармана", включающий цикл о судьбе России и об Израиле.

Вардван Варжапетян. Прозаик, переводчик с иврита. Его перу принадлежат книги об Овидии, Омаре Хайяме, Нарекаци, Франсуа Вийоне и другие. В 1992-97 годах он издавал и редактировал уникальный альманах - армяно-еврейский вестник "Ной".

Владимир Баранов. Инженер-строитель. Автор двух сборников рассказов.

Александр Кирнос. Военный врач, хирург, поэт.

* * *

Фронтовики-врачи, их двое среди авторов альманаха, - вышеупомянутый Александр Кирнос и фронтовой хирург Лев Дугин (не путать с однофамильцем Александром!) - пишут наиболее проникновенно.

Лев Исидорович Дугин продолжал после войны медицинскую практику, занимаясь и литературной работой. Его романы о Пушкине - "Лицей", "Северная столица", "Полуденный край" (семидесятые-девяностые годы) - изданы в "Советском писателе", а "Тревожный звон славы", "Погибельные страсти" (девяностые годы) вышли в издательстве "Армада". Его повести и рассказы опубликованы в журналах "Новый мир", "Знамя", "Нева", "Москва", "Огонек". Издавались и две книги стихов. А совсем недавно, в 2004 году, вышел в свет его роман "Агасфер".

И вот, в "Складчине" новые поэтические подборки 85-летнего автора.

Талант всегда необычен. Литературный - тем более, когда помножен на остродраматический жизненный опыт. "Моление о жизни" Дугина в "Складчине" причисляю к наиболее сильным, из известных мне, строк памяти о Холокосте.

Неоднократно используемый Дугиным прием - прививка музыки к стиху. Она в "Героической симфонии "БЕТХОВЕН" словно окрашивает все существование, мысли, порывы, бытие, прорастает прямо из сора быта героя, где "туманящий чад табака смешался с замыслом мессы". Она - спутница раздумий о вечном ("Иерусалимский псалом печали", "Незримый бог евреев"), о радостном и грустном ("Ноктюрн", "Этюд фа минор").

Музыкальность - из драгоценных качеств поэзии. Ритмически неспешны, словно гадательны подступы к ней в 12-строчнике Татьяны Славской "Беззвучье. Безъязыкая тоска:" В начале - зримые, тонкие ощущения, теченье мыслей, краски природы, затеплившееся слово. И вот, наконец, хоть "все та же тишина: Но музыка уже возможна".

Акварельно и мужественно стихотворение Славской "Беспечный, вечный жар в крови:" - о трагической мгновенности жизни. С ним перекликаются ее "Иные круги". Их обаятельное жизнеутверждение:

Бывают дни, что круги ада, -
в них дух разлада и распада,
и очевидно лишь одно:
как много, Господи, нам надо,
как мало, в сущности, дано:

-----------------------------------------
И лишь пройдя сквозь все печали,
в конце пути, а не в начале,

пройдя сквозь годы и преграды,
понять мне было суждено:
как мало, в сущности, нам надо,
как много, Господи, дано.

Стихи Славской философичны, замешаны на житейском опыте, личном, общенародном, а этот, последний, добывается журналистской работой едва ли не верней, чем любой другой. Автор двух поэтических книг Славская - журналистка по основному, многолетнему, роду занятий.

В целом, поэтическая составляющая альманаха - с чувством стиля и единства подобранный букет. Немало тут вещей замечательно сильных - в художественных, исторических, философских "весовых категориях".

Крупной удачей мне видится цикл Александра Кирноса "Долгий путь к свободе" - во второй книжке "Складчины". Сколько тут соединено остро волнующего о еврействе в разрезе тысячелетий! В такой блестящий, лаконичный афоризм заковано иное пожизненное раздумье! "В объятьях смерти жизнь, и не дыша внимает вальсу этому душа" ("Читая Шломо"). Щемяще взволнованно передана внутренняя раздвоенность в кирносовском стихотворном тандеме: "Письмо из Иерусалима в Москву" - "Письмо из Москвы в Иерусалим". И пронзительны еврейские мотивы, ожившие в стихах "Рождение пророка", "Жертвоприношение", "Исход":

"Играю маленькую роль" - так назвала свой поэтический сборник Любовь Кутузова. Он был издан в Иерусалиме, где актриса Кутузова жила, играла в театре "Ковчег". Теперь она москвичка. В "Складчине" представлена поэзией и прозой. Тут, особенно в ряду имен поэтических, ее роль определенно не "кушать подано". Несомненно интересно пришпилен ко времени поэтический мир. Остро. Приметливым взглядом схвачены и остановлены мгновенья в кутузовском цикле "Содомские розы".

И явление органично-поэтическое - страницы Р.Рида, в чьей биографии: занятия физикой, геологией, инженерным и музейным делом. Характерна фамильная черта складчинцев в его поэзии - чувство истории. Сопрягаясь с далекими и разными временами, оно то пленительно-тонко, то грубо-зримо овеществляется в реалиях, точных образах. Разные времена словно обжиты, а способы приобщения к ним - например, старые письма. Но вот цикл "Стихи о маленькой птице" - о личном, скупо отмеренном сроке истории. В стихотворении "Аритмия" душераздирающее явлено натурофилософски, в почти радостном контексте:

Взгляни - бездонна неба синева,
к груди притронься - слышишь, как стучится?
Напряжена, как лука тетива,
на волю рвется маленькая птица.

Ну, а моя - совсем не хочет ждать
и теребит преграду, словно ветки:
И скоро я начну ей помогать,
и сам раздвину прутья этой клетки.

Как песню, что сложилась до конца,
как пленника из тягостной неволи,
я выпущу крылатого гонца
моей любви, отчаянья и боли.

----------------------------------------------

Но не забудь, что маленький гонец -
Певец любви, а не тоски и грусти,
быть может, это вовсе не конец -
мы где-то есть: - пусть боль тебя отпустит!

Погладь рукой зеленую траву,
быть может, ласка эта ей не внове,
и это я, проросший, в ней живу,
а не в стихах, не в музыке, не в слове.

Уйдут в траву тревожные слова,
как прежде будет жить в груди и биться
то часто-часто, то едва-едва
отчаянная маленькая птица.

* * *

Помню свое изумление в отрочестве, когда из биографии великого Уолта Уитмена узнала, что впервые он смог издаться лишь за свои деньги. Не нашлось издателя, который не опасался бы прогореть, делая на него ставку. Недоумение усиливалось еще и тем, что в моей многозапретной советской жизни такое было немыслимо, будь ты даже стократ Уитмен. Как это - за свои? И - помимо редактора? Идеологической цензуры? Не может этого быть, потому что не может быть никогда.

Сейчас в писательских дискуссиях поминаются и подсчитываются сгинувшие таланты из "потерянного литературного поколения", в том числе, сгинувшие в прямом смысле. Из-за непечатания, невостребованности, бесприютности, нищеты.

Идеологическую цензуру сменила экономическая - и талантливое слово сегодня тоже зачастую не находит для себя страниц и читателя.

А "Складчина" для ее авторов стала желанным берегом. При том, что для некоторых из них их первая, не литературная профессия, из которой выбились, поспособствовала тому, что уже в наше время смогли издать свои книги целиком на свои деньги.

Это я еще к тому, что новая ситуация по-новому ставит вопрос о самоцензуре, авторской взыскательности. Она в альманахе, в общем, на высоте. Если отнестись с понятной снисходительностью к тому, что вторая книга альманаха заметно уступает первой по уровню.

* * *

В первой "Складчине" рассказ Юрия Хазанова "Быль" имеет посвящение: Ларисе Богораз и эпиграф из Галича:

Над вселенской суетней мышиной
Засияли истины лучи:
А слепого, сбитого машиной,
Не сумели выходить врачи.

Эти начала обещают чтение остродраматичное, и предвестье не обманывает. Рассказана история оговора. Арестовали, осудили человека за преступление, сегодня кажущееся смехотворным: отчаявшись напечатать стихи на родине, он передал их для публикации в Париже. Арест последовал еще до выхода книги. А вина доносительства была направлена по ложному адресу. Предателем был заклеймен невиновный - талантливый начинающий ученый Илья. Далее - длительный срок для одного, презренье, ненависть друзей - для другого. Илья говорит агрессивным голосом, отказывается от обсуждений с друзьями, узнав о навете, и, в конце концов, уезжает в другой город, а потом и в другую страну. Нет ясности, кем был он по национальности, да и друзья отнюдь не антисемиты, нелегко - с болью поверили в навет, умело сработанный. В дальнее зарубежье уезжают многие ученые, независимо от национальности. Одним словом, вся атмосфера рассказа не для восприятия насчет антисемитизма. Она - широкого звучания. Это достоинство "Были", но: Вспоминается одна формула, высказанная прекрасным писателем Юрием Карабчиевским в интервью незадолго до его самоубийства: "Русский народ - не антисемит. Но когда возникает конфликтная ситуация, мое еврейство выступает, как аргумент против".

В общем хочу сказать: слишком уж "нейтральным" рассказом Хазанова окликаются еврейские судьбы. Историю Ильи мы воспринимаем по-особому остро.

И еще не раз еврейские мотивы альманаха в прозе прозвучат, в отличие от его поэзии, неявно, подспудно. При этом неявное и подспудное связано определенно и убедительно с поставленной евреям в вину Гитлером "химерой совести". В рассказе Хазанова "Сынки" фронтовик и учитель в прошлом, а ныне старичок-инвалид, защищая от грабителей свою древнюю тачку, говорит с этой нелюдью, как с людьми. И читатель крепко внедрен в эту, не исключено, предсмертную сцену - с блеском жаргонизмов, игрой в крутых, с одной стороны, и болью с переломом событий, когда на дверце отнимаемой собственности обнаружилась вмятина - с другой стороны. Наверное, эта вмятина обернулась наилучшим исходом. Или бандиты, придравшись к ней, пошли на поводу чувств старика, а может пробудившихся своих? Во всяком случае, читатель приближен к заповедным краям сознания, где у всякого - свои резоны. Они отзываются в публицистической части рассказа. Старик, спасшийся и оставшийся-таки в своей тачке, горько рассуждает о жизни в вечном страхе и унижении, о репатриации, эмиграции, чужих примерах этого рода, своего шанса эмигрировать в Германию, побежденной не без его участия: А после всех метаний и прикидок - итог, в необоримо интеллигентском духе: ":И значит, суждено донашивать то, во что сами себя обрядили: Чем я, в конце концов, лучше тех, кто хотел отобрать у меня машину? :Они не с неба свалились. Мы их породили.., но они же нас и убьют. Они - наши: мои сынки. А я - ихний "папоротник": Он подъезжал к дому. Уже видна была черная статуя Тельмана, грозящая кулаком".

Герою рассказа Аталии Беленькой "Чудак-человек", Исааку, прочили большое будущее ученого. Да не задалось. Подкосили несчастья, одиночество, непробивной характер. Но личность - состоялась. В экстремальной житейской обстановке он, проявив высшие человеческие качества, спасает человека. И тот, грешный, плоховатый - прорисовано психологически и художественно безошибочным пером - осознает это. Читателю дано пережить катарсис.

Талантливы рассказы Владимира Баранова, среди которых рассказ-анекдот-трагикомедия "Индеец" - с лейтмотивом вокруг пятого пункта в нашем отечестве.

Гиперболически заострены, но и пронзительно жизнеподобны диалоги на голгофе паспортных столов:

- Могу эскимосом записать или нанайцем, - сочувствует идущая на подлог знакомая паспортистка.

- Тогда уж лучше напишите "иудей".

Или другой эпизод, в других стенах:

- Какой еще иудей? Нет такой национальности: Есть национальность "индей":

Третий:

- Даже еврея приму на работу, а индейца - не могу.

- Я и есть еврей, мне эту туфту по глупости написали.

- По внешности точно еврей, а по документам индеец: Ты мне всю технику разобьешь.

- Я: очень аккуратно езжу.

- Видел я в кино, как вы на лошадях все в перьях ездите.

И еще два слова о прозе - о рассказах Евгения Шкловского и Вардвана Варжапетяна.

В их названиях как бы не бог весть что. "Пиво, паук, дерево:", "Год красного вина". А за названиями - работа в категориях классики жанра. И - об очень важном. Герой "Пива:" Шкловского - Достоевский. И сродни ему - стиль нашего автора. Психологически, иронически, метафорически насыщенные, объемные и очень емкие фразы. Предложения - в полстраницы, а читаются на едином дыхании. Живо дышит личность героя. Виден характер. На шести с половиной страницах текста, затеянного вокруг паука, попавшего в пиво гению, плетется прямо-таки "всемирная паутина", в размере, впрочем, линий судьбы, персонажей Достоевского. Вот, скажем, пассажи, в рассказе по соседству. Насчет эпизодов жизни и конкретной истории с пауком. Насчет каторги, стихов "в честь нового самодержца", унижений Ф.М. в пору жениховства у Марии Дмитриевны, испытаний от измучившей его Сусловой, и опять унижений, когда валялся в ногах у Ани, "его сладкой женушки", вот - насчет игры и проигрышей, вымаливаний у Ани прощений и затем получения чего-нибудь из ее вещей, "чтобы заложить и снова проиграть вырученное". Аня была ему словно мать, готовая ради своего ребенка на все. И она, наверняка, сейчас догадалась, что звучащая музыка растравливает в нем "что-то донное", применительно к этим блондиночкам, к этим Гретхен. Эту тьму внутри почти каждого человека он "ведал едва ли не больше других, он и страшился, и любил ее, потому что в ней тоже пульсировала жизнь, еще какая, и если бы не было тьмы, то не было бы и света, не было бы этих ярчайших вспышек, какие случалось ему пережить, и не только во время падучей.

А пауков он побаивался с детства. Было в них что-то хитрое, таинственное, безобразное, плотоядное - в том, как они медленно плели паутину, как быстро перебегали по тоненьким перемычкам готовой сорваться и улететь при любом сильном порыве ветра сеточки, захватывали в нее свою жертву и потом спокойно пожирали ее, еще живую, бьющуюся в конвульсиях".

"Год красного вина" Варжапетяна - рассказ о беззащитности, бесприютности сильных по определению. Сильного пола в безумном, безумном, безумном мире.

В роскошном интерьере рассказа - с яркими рассуждениями о природе красного вина, его волшебстве, с винопийством в обществе Окуджавы и его дивной историей про грушовку, с восхвалением женщин (тут явно фоном "Песнь песней") - в этом золотом обрамлении предстают перед читателем три случая суицида, самоубийств мужчин. Вопль по этому поводу как бы отсутствует. Мужественно скрыт. Но долго саднит в душе читателя "Года красного вина".

* * *

А сколько жить новорожденному литературному младенцу в сегодняшнем мире, где литература истинно художественная переживает далеко не лучшие времена?