Лариса Белая

Образы детства

По страницам С.Миримского и А.Беленькой

Прозаики Самуил Миримский и Аталия Беленькая опубликовали схожие строки. Оба пишут о детстве в достаточно разной художественной манере. И вот - общий, по сути, лейтмотив. "Под вымышленной фамилией Полетаев я написал немало книг для детей, но только под старость захотелось поведать о собственном детстве и, главным образом, о жизни в двух еврейских детских домах - в Москве, на Селезневке, и в Малаховской трудовой коммуне, где в начале двадцатых годов преподавал рисование Шагал".

Это из обращения Миримского к читателям его "Книги про себя". А вот из одной публикации Беленькой: "Идея написать эту книгу возникла, когда я преподавала в московской еврейской школе № 1311. Многое поразило меня там. Больше всего - явление национальной самоидентификации детей, их чувство счастья... Можно жить свободно... Книгу "Буква ламед" я писала на едином дыхании".

Книги имеют свою судьбу.

Целая плеяда ярких персонажей была написана "в стол". А другая смогла быть создана лишь после "рождества перестройки".

Вслед за "Книгой про себя" (М., 2000 г.) у Миримского вышли в 2002-м "Приключения Травки в Иерусалиме" с одноименной повестью и циклом рассказов "Месяц в Израиле", в 2003-м - сборник рассказов "Семнадцать любопытных историй" и два тома педагогических сказок "Секретная жизнь Сандрика" и "Возвращение Бродягина".

А вот Беленькая. Кроме "Буквы ламед" за последнее десятилетие издала две книги рассказов, тетралогию о своем детстве и отрочестве, а также книгу размышлений зрителя о картинах и художниках "Разноцветные сумерки". И в этой, последней, не обойдена неотступная, как видно, тема детства-отрочества.

Академическое искусствоведение знает берега. А здесь живая беседа. Академическое о классике изоискусства сказало и еще скажет свое. А здесь свое: остро-личностное. Наш автор воспринимает и показывает картины сквозь призму собственной судьбы. И эта вольность тоже углубляет понимание искусства. Целительна и плодотворна. Вот Беленькая, преподаватель-англичанка по первой профессии, говорит о картинах "У дверей школы" Богданова-Бельского и "Приезд гувернантки в купеческий дом" Перова. И разговор ведется жгуче-современный. С очень близкими нынешнему учительству мотивами сегодняшней образовательной проблематики.

Вокруг картины "Варят варенье" Маковского щемящее возвращение автора, памятью, к невозвратному. К подобным хлопотам в ее родном, дружном еврейско-русском семействе, где мать с отцом самоотверженно поднимали девятерых детей. Отец, уроженец еврейского местечка Ляды, писатель, исследователь фольклора разных народов, был, прежде всего, знатоком своих национальных традиций, истории. По четырехтомнику воспоминаний дочери мы узнали его, Соломона Мирера, в разных проявлениях. Вот он - замечательный рассказчик в кругу семьи. Вот отправляется - и жена истово готовит его - в поездку с лекцией "Москва и Подмосковье в народных преданиях, легендах и сказаниях". Ездит он безотказно и в самые дальние уголки, горит желанием рассказать людям о своих открытиях, полон различных сведений по топонимике, историческим переменам и курьезам. Вот он оклеветан в пору "охоты на ведьм" в начале пятидесятых. И, единственный кормилец многодетной семьи, лишен заработка, "голодные дети иногда за день съедали два кусочка черняшки" ("Слоники выходят из тьмы"). Вот он - в отраженном свете: жена дает хорошую затрещину "другу" дома, когда тот предложил ей себя взамен "этого еврейчика". Дочке Ате одноклассница мстит за него: "Что это ты, жидовка, наш советский галстук надеваешь?" И дочь, в процессе разбирательств инцидента, отказывается признать, что отец виновен (клевету впоследствии признали клеветой), бросает железное "не прощу!" обидчице. А вот отец меняет паспорт и имя, становится Семеном: пришла пора получать паспорт первенцу - талантливому умнице, обаятельному, трудолюбивому.

В книге размышлений зрителя о картинах есть глава, посвященная "Аптеке в Витебске" Шагала - автор Беленькая делает разговор о картине очень зрелищным. Видишь Витебск и другие подобные города и местечки. Их будни и праздники. Видишь: эта старина умела быть приютом души и вдохновенья. И в строках о ней дочери живо дышит отцовское былое.

* * *

Пишущие в разной творческой манере, принадлежащие к разным поколениям - он, окончив ИФЛИ, отвоевал в Отечественную, когда она села за школьную парту, - Миримский и Беленькая схожи достоверностью, с какой детство-отрочество "пришпилено" к своему времени. Применительно к их персонажам времена эти - целая эпоха. Но по-особому характерны для Миримского - 20-30 е годы, для Беленькой - 40-50-е. Схожи - острая восприимчивость, чутье к еврейским мотивам, впечатлительность и феноменальная память о детских впечатлениях, психологизм. Схож, по меньшей мере, сравним нравственный, социальный климат "изначальных поселений" советского разлива. Его - в еврейском, но, отчасти, интернациональном детдоме. Ее - в родном многодетном доме. В этих чувствилищах - сызмальства. Насчет того, что есть хлеб, копейка, труд, черный день. Такая закваска научила рано, зорко различать добро и зло, пользу и вред. Сделала истинно тружениками. Да, да - образованными и не чуждыми радостям жизни. Но перво-наперво - тружениками. К самым пронзительным воспоминаниям Беленькой принадлежат страницы о фотобизнесе. 14-15-летняя, она с братьями колесила по Подмосковью, фотографируя всех желающих (это спасло семью от голода). Шел 1954-й. "Частный бизнес был не только абсолютно запрещен, но это словосочетание слилось со словом "буржуй". А хуже врагов у советского народа не существовало, кроме фашистов" ("Слоники выходят из тьмы").

Трудолюбие стало "охранительной и спасительной силой", осуществлением "потребности творчески выразить, вытеснить из себя ощущения, образы, чувства". Двадцать книг Миримского и около пятнадцати Беленькой написаны, в основном, без отрыва от первой профессии: издательского редактора, учительницы. Уровень творческих достижений, применительно ко всему этому объему, неоднозначен. Но у того и другой нет вещей, которые были бы вовсе лишены оригинальности, вещей на потребу низменным вкусам, конъюнктурной злобе дня. Но флера советского романтизма, идеализма не избежали оба. В ранних вещах - определенно. Однако этот критический соцреализм не знал урапатриотического захлеба, узкой морали. И если у Беленькой, в том числе в поздних сборниках рассказов "Чаруса" и "Дом для счастья" (2001, 2002 гг.), ощутимы учительские стигматы автора, то все же учителя в высоком смысле слова, художника с незашоренно-смелым видением мира и мироощущением - оптимистическим.

Для Миримского характерны мягкий юмор, подспудно пульсирующая ирония. "Надо сказать, что у детского дома с Америкой были свои счеты. В двадцать первом году, когда люди пухли от голода, благотворительная организация "Джойнт" решила спасать еврейских детей. Что касается продовольствия и одежды, то за давностью лет ничего не имею сказать, но через десять лет, когда я поступил в детский дом, можно было еще застать пружинные кровати с никелированными шарами и застиранные пикейные одеяла, присланные из Америки. Господа из "Джойнта" намеревались и дальше опекать еврейских детей, чтобы зародить в их душах мечту о переселении в Палестину - страну их исторических предков. Так это или не так, ребята не очень-то знали, но когда в детский дом пришел новый заведующий, некто Шварцман, бывший кавалерист, убежденный большевик, всякие отношения с Америкой были прерваны. Так вот: поведение толстого Бэна (мальчишки-американца) ребята объяснили происками "Джойнта" и стали травить его, как контру". ("Книга про себя").

Книги Миримского полны необычайных событий, приключений, полны потрясающих мальчишек. Назвать детдомовских музыкантов Соломончика и Бэна, профессора Ваню, китайца, исчезнувшего непонятно куда в пору зачистки в стране китайских шпионов с их прачечными. Назвать обожженного Отечественной - фронтовую "живую посылку" - мальчишку из одноименного рассказа. Или воинственно-миролюбивого Цвику ("Месяц в Израиле"), или Бродягина, этакого юного Агасфера, жгуче тоскующего по родной душе, которой он готов отдать жизнь и свободу, но исключительно в обмен на жизнь и свободу этой, оценившей его, души.

Мальчишки отражают время, плюсы-минусы их ведущих, - прямо или опосредованно. Отражают, при всей, нередко, собственной жестокости, педагогику - нежную, которая как бы пронизывает книги Миримского. При этом, надо сказать, "спектр" его девчонок бедней, однообразней мальчишеских образов. Но и этот народ ярко узнаваем, выхвачен из жизни. Как, скажем, знакомое по детскому миру подобие парт-тёть - Фрося и Наташа из "Секретной жизни Сандрика".

В книгах Беленькой девичий мир многолик, сложен, но никогда не карикатурен. Один пример - Валя из одноименного рассказа (в книге "За спиной у ведущих"). Тут в контексте отроческой дружбы четко прописаны характеры. Она расцветает по закону "избирательного сродства". Осчастливливает. И: разрушается, когда этот хлеб юности иссякает в ходе интеллектуально-социального взаимодействия.

* * *

Началом всех начал и самым правильным, хотя и самым долгим, путем переустройства общества называют истинно педагогику.

В книгах Миримского и Беленькой сама пульсация начинающейся жизни, ее характер - источник преобразующей педагогической энергетики.

Среди взрослых персонажей их книг - плеяда педагогов и без специального образования: просто милостью божьей. Мы знаем таких по жизни.

Но взрослые - особая тема. Упомяну лишь тетушку Эдит из "Книги про себя". Немеркнущим светом она осветила раннее детство автора.

Ее с мужем и тремя детьми закопали во рву, который предварительно вырыли сами, расстрелянные потом фашистами. На надгробном камне "конечно, никаких фамилий, но это понятно - убитых было так много".