БЫЛ ЛИ СПИНОЗА АТЕИСТОМ?

Бенедикт (Барух) Спиноза родился 24 ноября 1632 года в Амстердаме в купеческой семье религиозных евреев сефардского происхождения,  бежавших с Пиренейского полуострова от произвола католической инквизиции. Отец определил сына в религиозное училище, где он изучал еврейскую филологию, богословие, риторику и пиитику (искусство писать стихи – прим. ред.), выделяясь своей любознательностью, глубиной и критичностью ума. Окончить училище не довелось: надо было помогать отцу вести торговое дело. Однако все помыслы будущего великого мыслителя были устремлены к философскому и научному образованию. Неудивительно, что Спиноза, продолжая помогать отцу, стал посещать школу Франциска ван ден Эндена (1602 – 1674), где особое значение придавалось изучению латинского языка -  международного научного языка того времени. Овладев этим языком в совершенстве, Спиноза познакомился с философской и научной литературой, в частности, с трудами великого Аристотеля (384 – 322 до н. э.), а также знаменитого арабского философа Аверроэса (1126 – 1198) и выдающегося еврейского философа  Маймонида (1138 – 1204).

 

 СпинозаЕще в ранней юности Спинозе не давал покоя вопрос: «В чем состоит истинное благо, правда человеческой жизни?» Уже тогда он понял, что нет блага ни в славе, ни в почестях, ни в чувственных наслаждениях. Тем не менее  потребовались годы,  чтобы прийти к  выводу:

«…Истинная добродетель есть не что иное, как жизнь по одному только руководству разума…, ибо люди, управляемые разумом, т. е. люди, ищущие собственной пользы руководствуясь разумом, не чувствуют влечения ни к чему, чего не желали бы другим людям, — а потому они справедливы, верны и честны». По Спинозе, »…Самое полезное в жизни  –  совершенствовать свое познание или разум, и в этом одном состоит высшее счастье или блаженство человека».

 

Как известно, далеко не все выдающиеся мыслители следовали и следуют в своей жизни моделям поведения, проповедуемым  в создаваемых ими учениях. Так, Жан-Жак Руссо, воспевая сельскую жизнь с ее патриархальным укладом, предпочитал все-таки жить в ненавистных ему городских условиях. Тот же Руссо написал замечательный роман о воспитании детей («Эмиль или  О воспитании»), определяя в то же время своих в воспитательные дома. Этот гениальный человек одновременно верил в великую силу просвещения и прибегал к гаданию, надеясь узнать свое будущее.

      

Такая раздвоенность личности была чужда светлым душе и уму Спинозы. Провозгласив стремление к познанию высшей добродетелью человека, Спиноза призывал мужественно смотреть в глаза истине, какова бы она ни была и не поступать вопреки своим убеждениям. Признавать что-нибудь ложным в теории и в то же время применять это на практике из страха или ради выгоды было для него немыслимо. И он не дрогнул, не пал духом, когда, выступив с критикой Священного Писания и уклоняясь от соблюдения некоторых религиозных обрядов, в частности, от посещения синагоги, вызвал бурю негодования в еврейской общине Амстердама. В отличие от своего предшественника – вольнодумца Уриэля Акосты (1585 – 1640), после вторичного отлучения и  покаяния покончившего с собой, не выдержав постигших его унижений (все это произошло в Амстердаме), Спиноза проявил необычайную твердость характера и воли.

 

Раввины всячески пытались вернуть молодого отступника в лоно иудейства. Им очень не хотелось его терять, —  ясный и сильный ум в сочетании с серьезностью и цельностью натуры рано обратили на него всеобщее внимание. В нем видели «надежду Израиля», его считали будущим «великим столпом синагоги». Спинозу предупредили, что если он не исправится, будет отлучен. Дали месячный срок на размышления, запретив вступать в какие-либо контакты с членами общины. Прибегая к этим мерам  психологического воздействия, раввины надеялись его образумить, — но Спиноза был непреклонен. Ему предлагали ежегодное пособие в 1000 флоринов (весьма приличная сумма по тем временам) при условии, что он будет исполнять обряды и посещать синагогу: Спиноза не пошел и на эту сделку. Не обошлось и без покушения на  жизнь. Однажды какой-то фанатик с кинжалом бросился на него, когда он выходил из театра. Спиноза вовремя успел увернуться, — и лезвие лишь скользнуло по его одежде…   

      

26 июня 1656 года Спиноза был подвергнут «великому отлучению» (на ивр. – херем) «ввиду чудовищной ереси, им исповедуемой и проповедуемой, и ужасных поступков, им совершаемых». Ему было тогда 24 года. Позднее он писал:

 

«Богословская ненависть – особый и жестокий вид ненависти – не ограничивается исключением отступника из духовной корпорации. Она посягает на гражданские права личности, не имеющие ничего общего с религиозными убеждениями, в том числе и на такие права, которых не лишают даже самых закоренелых преступников».

      

После изгнания из еврейской общины Спиноза вынужден был покинуть Амстердам, поселившись поблизости, в деревушке Оверкерк. Спустя несколько лет он переехал в небольшой город Рейнсбург, недалеко от Лейдена. Но уже через два года перебрался в Ворбург, близ Гааги, в которой прожил последние годы. В Амстердам так и не вернулся, должен был переезжать с одного места на другое, не имея своего жилья; жил либо у друзей, либо на съемных квартирах (тогда это тоже практиковалось).

            

Отвергнутый еврейской религией, Спиноза не перешел в другую веру. Общаясь с просвещенными представителями разных направлений христианства, он никогда не примыкал к их вероучению. Не свидетельствует ли уже это об его  исключительной принципиальности? И не только. Когда один из его учеников, перешедший впоследствии в католичество, предложил ему сделать то же самое, Спиноза резко осудил его. Осудил не только потому, что его ученик, сменив иудейскую веру на христианскую, исходил в первую очередь из  соображений утилитарного характера, но и потому, что посягнул на нравственную свободу своего учителя.

 

Лишившийся после отлучения тех скромных материальных благ, что имел раньше, Спиноза принужден был озаботиться поиском хлеба насущного. О  принятии материальной помощи друзей, которые бескорыстно хотели его поддерживать, не могло быть и речи, и он нашел другой выход. Следуя мудрому талмудическому правилу, предписывающему ученым освоить какое-нибудь ремесло (нынешним знатокам Торы и Талмуда это тоже не помешало бы — И. Ю.), Спиноза изучил  шлифовальное дело и  достиг в изготовлении линз такого мастерства, что был признан одним из лучших оптиков своего времени.

 

Но, увы, занятие это ускорило его смерть: вдыхание мелкой стекольной пыли пагубно отразилось на больных легких. Он не мог не сознавать этого, но по-прежнему принципиально отказывался принимать материальную поддержку  друзей. Когда Симон де Врис, самый преданный друг и ученик, умолял  принять 2000 флоринов, Спиноза вежливо и решительно ответил отказом, утверждая, что ни в чем не нуждается и что такая сумма отвлекла бы его от занятий философией. (Интересно, что бы могли подумать о человеке, который поступил бы теперь так, как в те времена Спиноза?!). Тот же Симон де Врис пытался завещать Спинозе свое состояние. Но тот заставил его написать завещание в пользу законного наследника – брата. И все же это завещание обязывало наследника выплачивать Спинозе ежегодную пенсию в размере 500 флоринов. С большим трудом Спиноза согласился принимать эту пенсию, но уменьшил ее до 300 флоринов.

 

Верность своим жизненным правилам он сохранил даже тогда, когда в 1673 году ему было предложено занять должность профессора философии в Гейдельбергском университете, — при условии, что он не использует предоставленную ему свободу философствовать для потрясения основ государственного вероисповедания. Предложение было заманчивым. Но оговорка смутила Спинозу: он не мог отказаться от свободы исследования проблем бытия, которая досталась ему слишком дорогой ценой. И от соблазнительного предложения он отказался.

 

«Во-первых, — писал он в ответе, — я думаю, что обучение юношества воспрепятствовало бы моим  дальнейшим философским занятиям; во-вторых, не знаю, в каких пределах должна заключаться предоставленная мне свобода философствования, чтобы не вызвать подозрения в посягательстве на государственную религию».

 

И это писал человек, который так бедствовал, что принужден был отказывать себе в самом необходимом. Когда Спинозе стало не по средствам снимать комнату с полным пансионом, он переехал к другим хозяевам, где можно было перейти на самообслуживание. Теперь он сам готовил себе пищу. Иногда он в течение целого дня обходился молочным супом и кружкой пива. «И хотя, — по словам пастора Колеруса, одного из первых биографов Спинозы, — он часто получал приглашения к обеду, однако предпочитал свою скудную пищу вкусным обедам за счет других». Он едва сводил концы с концами и, шутя, сравнивал себя со «змеей, держащей в зубах конец собственного хвоста«.

 

Он жил, как аскет, хотя не находил в аскетизме добродетели. Ему вовсе не был чужд воспетый в Древней Греции идеал здоровой, жизнерадостной, гармонически развитой личности.

 

«Только мрачное и печальное суеверие, — писал Спиноза, —  может препятствовать нам наслаждаться. В самом деле, почему более подобает утолять голод и жажду, чем меланхолию. Мое мнение таково: никакое божество и никто, кроме ненавидящих меня, не может находить удовольствие в моем бессилии и моих несчастьях и ставить нам в достоинство слезы, рыдания, страх и прочее в этом роде, что свидетельствует о душевном бессилии. Напротив, чем большее удовольствие мы испытываем, тем к большему совершенству мы переходим, то есть тем более становимся причастными  божественной природе. Дело мудреца – пользоваться вещами и, насколько возможно, наслаждаться ими, не пресыщаясь  до отвращения, ибо это уже не есть наслаждение».

 

В своем бедственном положении Спиноза никого не винил и не жаловался на переживаемые им лишения и невзгоды. Этот одинокий и болезненный человек с удивительной стойкостью переносил жестокие удары судьбы. Он не питал зла к тем, кто на него доносил, кто унижал и преследовал его. Он не мстил идейным противникам, которые клеветали на него, как на человека и мыслителя, обливали грязью, отравляли существование. Он никому не завидовал, ни перед кем не унижался и не раболепствовал. Вместе с тем он не превозносил себя и не принижал других, не был высокомерен и чванлив. Эти личностные качества Спинозы, проявляемые в поведении, гармонично следовали из его учения о познании. А «…оно учит никого не ненавидеть, не презирать, не насмехаться, ни на кого не гневаться, никому не завидовать… быть довольным своим положением и постоянно готовым на помощь ближнему…» Словом, вся жизнь Спинозы служит идеальным примером органичного единства нравственного сознания и нравственного поведения.

 

 Он был прост и непосредственен в общении. «Беседы Спинозы, — писал Колерус – были кротки и спокойны. Он любил простых людей и, почувствовав усталость после занятий, часто спускался к хозяевам выкурить трубку и беседовал с ними о всяких пустяках». Всегда старался утешить оказавшихся в беде. Он никому не навязывал своих убеждений, призывал к терпимости, особенно религиозной.  Когда хозяйка дома, видевшая в своем кротком жильце чуть ли не святого, как-то обратилась к нему с вопросом, может ли она спастись, принадлежа к исповедуемой ею религии, Спиноза ответил:

 

«Ваша религия хороша, вы не должны искать другой и сомневаться в своем спасении, если вы только  не будете довольствоваться внешней набожностью, но будете в то же время вести  кроткую и мирную жизнь».

 

Спиноза в совершенстве овладел искусством управления своими эмоциями.  »Никто не видел его ни сильно опечаленным, ни особенно веселым, – утверждал Колерус. — Он умел удивительно господствовать над своими страстями, владеть собой в минуты досады и неприятностей, встречавшихся на его жизненном пути, и не допускал никаких внешних проявлений своего душевного настроения. Если же ему случалось выдать свое огорчение каким-нибудь словом или движением, он тотчас же удалялся». Но спокойное и ровное настроение, в котором всегда видели Спинозу, не было апатичным равнодушием слабой души, смиренно склоняющейся перед житейскими бедами и не имеющей за собой ничего, что она желала бы видеть  осуществленным  во внешнем мире. В этой смелой и гордой душе жили страсти, но их обуздывала сильная воля, а светлый ум направлял их в единственно возможное, соответствующее требованиям разума и справедливости русло. При этом Спиноза был убежден в том, что «человеческая способность к укрощению страстей состоит в одном только разуме».

 

Даже на последней стадии изнурительной болезни он выказывал твердость духа воистину стоическую. Он не боялся смерти. Не случайно именно ему принадлежит знаменитый афоризм: «Человек свободный ни о чем так мало не думает, как о смерти, и его мудрость состоит в размышлении не о смерти, а о жизни». И это говорил человек, который, будучи от природы хилым и болезненного сложения, более двадцати лет (половину своей жизни!) страдал  от наследственной чахотки. Болезнь особенно обострилась в начале 1677 года. Но Спиноза держал себя так мужественно, что только его ближайшие друзья и врачи замечали ухудшение его состояния.

 

Накануне своей кончины (21 февраля 1677 года) Спиноза спустился к хозяевам и беседовал с ними.  Однако раньше обычного вернулся к себе, лег спать и… не проснулся. «Он мирно испустил дух», — писал биограф Спинозы Кортгольт. Было ему немногим больше сорока четырех. Имущество скончавшегося философа было описано и распродано. Вырученной суммы едва хватило на покрытие оставшихся после усопшего мелких долгов.

 

Многие ученые, в основном религиозно настроенные, долго спорили, достоин ли такой легкой смерти атеист. Недруги даже утверждали, будто он отравился. Но «царь атеистов», как называли Спинозу, на самом деле всю жизнь был глубоко  религиозным человеком. И если он понимал сущность Бога иначе, чем ортодоксально мыслящие люди, из этого вовсе не следует, что он был безбожником. Идея Бога занимает центральное место в его философии. Спиноза писал:

 

«Все, что только существует, существует в Боге, и без Бога ничто не может ни существовать, ни быть представляемым».

 

Если бы Спиноза отвергал идею Бога, то не говорил бы о том, что «высшее благо для души есть познание Бога…» и что венцом такого познания является «интеллектуальная любовь к Богу». Но Спиноза,  как и задолго до него, еще в I веке н. э.,  еврейский философ Филон  Александрийский  (ок. 25 до н. э. – ок. 50 н. э.),  «освободил» Бога от антропоморфных свойств и этим вызвал ненависть к себе со стороны религиозных ортодоксов,  обвинявших его в кощунственном  использовании идеи Бога,  чтобы ею завуалировать свое атеистическое мировоззрение. Об одном из таких обвинителей Спиноза писал:

 

«Он проявляет несправедливость не по отношению ко мне, а главным образом  по отношению к себе, когда, не краснея, проповедует, что прикрытыми и прикрашенными аргументами я проповедую атеизм».

 

Но Спиноза не был бы Спинозой, человеком кристальной честности, если б не называл вещи своими именами. Однако, предположим, что Спиноза ради того, чтобы его труды, в первую очередь «Богословско-политический трактат» и «Этика»,  были опубликованы, выдавал себя за религиозного человека. В таком случае спрашивается, почему же в своих письмах, не предназначенных для публикации, он рассуждает как истинно религиозный мыслитель. Так, в одном из них он утверждает, что Бог – это «бесконечный интеллект» и что Он «мыслит Самого Себя». По словам о. Александра Меня (1935 – 1990), видного религиозного мыслителя современности, «…если философ и считал Бога чем-то отличным от духа, в тоже время для Спинозы Он и выше материи. Хотя Спиноза иногда и ставил знак равенства между природой и Богом, это вовсе не означает, что «природа» понимается им в материалистическом смысле. Скорее, она тождественна «бытию» вообще.

 

«Я считаю Бога, — пишет Спиноза в другом письме, — имманентною (как говорят) причиною всех вещей, а не трансцендентною.  Вместе с ап. Павлом и, быть может, со всеми древними философами, хотя и иным образом, я утверждаю, что все находится в Боге и в Боге движется… Однако, если некоторые полагают, что Теолого-политический трактат основывается на той мысли, что Бог и природа (под которой они понимают некоторую массу или телесную материю) суть одно и то же, они совершенно ошибаются».

 

Исходя из своего понимания осознанной свободы как основы подлинной нравственности   — неслучайно философ назвал свой основной труд «Этикой», — Спиноза считал, что истинно религиозный человек  не связывает веру в Бога ни с какими личными выгодами. Он не ждет от Бога платы за то, что любит Его. Его любовь к Богу бескорыстна. «Кто любит Бога, — писал Спиноза, - тот не может стремиться, чтобы и Бог в свою очередь любил его». И если человек именно так любит Бога, то он не способен быть корыстолюбивым и к людям.  Для такого человека религиозность и безнравственность – вещи несовместимые, и следование нравственным законам Бога суть его естественное состояние, потребность души. Словом, трудно не согласиться не только с известным представителем немецкого романтизма, писателем, поэтом и мистиком Новалисом (1772 — 1801), воспринимавшим Спинозу как человека, «опьяненного Богом», но и с Альбертом Эйнштейном (1879 – 1955), который, говоря, что верит в Бога Спинозы, считал его творцом «космической религиозности».        

 

Долгое время имя Спинозы было преданно забвению. Духовное одиночество, сопровождавшее его при жизни, продолжалось и после смерти. Лишь в конце  ХVIII  века о нем вспомнили, с изумлением обнаружив необычайную глубину, оригинальность и актуальность его философии.

 

Одним из первых, кого обаял гений Спинозы, был гениальный Гете (1749 – 1832). Еще в молодости он познакомился с «Этикой». В автобиографической книге «Поэзия и правда» Гете с упоением писал, что Спиноза «успокоил мои разбушевавшиеся страсти, и словно бы в свободной и необъятной перспективе передо мной открылся весь чувственный и весь нравственный мир. Но прежде всего захватило меня в этом мыслителе полнейшее бескорыстие, светившееся в каждом из его положений. Удивительное решение: «кто доподлинно возлюбил Бога, не станет требовать, чтобы Бог ответил ему тем же», со всеми предпосылками, на которых оно основывается, со всеми следствиями, которые из него вытекают, заполонило все мои мысли. Быть бескорыстным во всем и всего бескорыстнее в любви и дружбе, стало заветным моим желанием, моим девизом, моим житейским правилом…». Для Гете было не столь уж важно, какие взгляды исповедовал Спиноза: религиозные или атеистические. Главное, что он был человеком великого ума и поразительного бескорыстия и что книги его, особенно «Этика», излучали спокойствие и ясность.

 

Гений Спинозы покорил и других выдающихся деятелей культуры, особенно немецкой. Так, его восторженный поклонник, замечательный немецкий поэт и публицист Генрих Гейне (1797 – 1856), в работе «К истории религии и философии в Германии» писал: «При чтении Спинозы нас охватывает то же чувство, что и при созерцании великой природы в ее пронизанном жизнью покое» … и что «жизнь Спинозы безукоризненно чиста и не запятнана…». Очень высоко ценили Спинозу такие выдающиеся представители немецкой философии, как Фридрих Шеллинг (1775 – 1854) и Георг Вильгельм Фридрих Гегель (1770 – 1831). «Тот, кто хотя бы раз не погрузился в глубины спинозизма, — говорил Шеллинг, — не может надеяться на то, что достигнет в философии истины и совершенства». В том же духе высказался и Гегель: «Спиноза является таким основным элементом современной философии, что можно в самом деле сказать: ты или придерживаешься спинозизма или не придерживаешься никакого философского учения». А великий диалектик и правдолюбец Фридрих Ницше (1844 – 1900), подвергший  переоценке ценностей духовно-нравственную культуру нового времени, назвал Спинозу «самым чистым мудрецом». Такого же мнения придерживался выдающийся немецкий философ-идеалист Вильгельм Виндельбанд (1848 – 1915): «Бесконечное божество было его единственной любовью, и энтузиазм к познанию Его был его единственной страстью. Если существовал когда-либо человек, который окончательно умертвил в себе потребности естественной жизни и оставил в ней место для самой святой преданности бесконечному Божеству, то это был Спиноза». На это же обратил внимание и знаменитый английский философ Бертран Рассел (1872 – 1970). Он утверждал, что Спиноза – самый благородный и привлекательный из великих философов.

 

Но и среди людей, осуждавших мировоззрение Спинозы как атеистическое, были те, кто видел в нем человека удивительной одухотворенности, кротости и скромности. Даже известный немецкий философ и писатель, представитель философии «чувства и веры», Фридрих Якоби (1743-1819), принимавший  в штыки взгляды Спинозы, причислял его к лику святых за его истинно благочестивый образ жизни.

 

Восторженно отзывался о Спинозе выдающийся протестантский богослов Фридрих Шлейермахер (1768-1834), которого его последователи называли моральным гением. В своих «Речах о религии» он писал: «С благоговением преклонитесь со мной перед тенью святого, отверженного Спинозы! Его проникал высокий мировой дух, бесконечное было его началом и концом, Вселенная – его единственной и вечной любовью; со святой невинностью и с глубоким смирением он отражался в вечном мире и был сам его достойнейшим зеркалом; он был исполнен религии и святого духа; и потому он стоит одиноко и недосягаемо как мастер своего искусства, но возвышаясь над непосвященным цехом, без учеников и без права гражданства».

 

Вряд ли можно лучше сказать о Спинозе. Но грустно сознавать: то, что было для него целью и смыслом жизни, ещё более обесценивается в наше время. Обесценивается во всем мире. Неуважительное и даже пренебрежительное отношение к духовным, нравственным ценностям становится нормой. Неужели не суждено сбыться тому, о чем мечтал великий Спиноза?!..        

Исаак Юдовин