«А вы на шкаф залезьте» (к 90-летию В.П. Астафьева)

Виктор Астафьев1 мая 2014 года Виктору Петровичу Астафьеву (1 мая 1924 — 29 ноября 2001, Красноярская область) исполнилось бы 90. Его нет с нами уже тринадцать лет, но всё ещё продолжается начавшийся более четверти века назад спор о том, был ли он антисемитом или нет. «Конечно, был!» — заявляет журналист с почти полувековым стажем. «Пожалуй, нет», — считает литературовед, выпустивший для школьников пособие по повести Астафьева «Пастух и пастушка».            

Хулители писателя – по модели известнейшего анекдота «А вы на шкаф залезьте» — ссылаются на сугубо личную переписку В. Астафьева с Н. Эйдельманом 1986 года, однако не помнят, в чём здесь был «криминал». Но и позиция «со шкафа» не может дать им убедительных доводов. Как подчеркнул во втором письме Эйдельман, спор не состоялся, и вообще речь шла не о юдофобстве адресата. Единственная относящаяся к теме моей статьи инвектива – упоминание Астафьевым «десятка еврейчат», которые вместе с героем «Печального детектива» изучают лермонтовские переводы с немецкого. Разделяя расхожее мнение, будто бы «лица еврейской национальности» «взяли в полон» русскую культуру, и будучи обиженным тоном начала первого письма Эйдельмана, Астафьев (ещё в 1979 году признававшийся: «Под горячую руку могу тому, кто нанёс мне обиду, наговорить глупостей всяких») довольно жёлчно объясняет контекст своего «неологизма»: «Возрождаясь, мы можем дойти до того, что станем петь свои песни, танцевать свои танцы, писать на родном языке…, можем дойти до того, что пушкиноведы и лермонтоведы у нас будут тоже русские…, собрания сочинений отечественных классиков будем составлять сами… и сами прокомментируем «Дневники» Достоевского».            

Однако уже в следующем издании «Печального детектива» Астафьев заменил «еврейчат» на «вейчат» (жителей города Вейска), а в творчестве своём (даже в мемуарной его части) вообще «не трогал» евреев (не считать же обидными рассуждения героев рассказа «Венку судят» и повести «Так хочется жить» о том, что «оне люди шибко хитрые и умные», тем более, что «хитрый и умный» персонаж второй не прельщается эмиграцией в Израиль: «я на этой земле произошёл на свет и в ней покоиться буду»).            

Одно из последних произведений Астафьева  –  незавершённая эпопея «Прокляты и убиты». Здесь целых пять героев, принадлежность которых к определённой национальности обозначается по-разному. Рядовые Васконян и Боярчик – «смешанной национальности: один полуармянин-полуеврей, другой – полуеврей-полурусский». Капитан-связист – «прикарпатский еврей по фамилии Одинец» (без имени-отчества и упоминания о довоенном прошлом). «Особист» Скорик и начальник политотдела дивизии Мусенок, наоборот, с характерными «данными»: Лев Соломонович и Лазарь Исакович.            

Оба бойца – из офицерского училища, книгочеи, довольно быстро завоевавшие авторитет у бывших детдомовцев и крестьянских детей. Они не осторожничают на «плацдарме» (несмотря на желание товарищей и начальства как-то оберечь их, нескладных, не для войны предназначенных) и не тушуются перед начальством. Васконян – понятно почему: он из элитной семьи и с детства допускался к «застольям» взрослых. Однако и «спецпереселенец», сирота при живой матери-фанатичке, Боярчик так разговаривает с «особистом», от которого зависит его судьба (на Боярчика свалили чужую вину): «Власть даётся не для того, чтобы унижать униженного, растаптывать растоптанного» (строптивому присуждают «штрафбат»). Оба погибают во время боёв на «плацдарме».            

Капитан Одинец написан Астафьевым так, что позволяет читателю увидеть в нём то, что хочется. Любители «залезать на шкаф», разумеется, обратят внимание на строки: «Он от страха, как всегда, вспотел… Он своего-то домашнего начальства, за исключением Мусенка, боится как огня».            

Однако – двумя страницами выше: «Прикарпатский еврей по фамилии Одинец, сложенный из частей, худо подогнанных друг к дружке, как бы совсем меж собою не соединённых…  Если к этому добавить, что гимнастёрка застёгнута через пуговицу, штаны чаще и вовсе не застёгнуты, пряжка ремня набок, сапоги – один начищен, другой нет, всё-всё как бы случайно, на бегу надето – вот и закончен портрет. Внешний. В деле же Одинец собран, толков, одержим и, если бы он панически не боялся начальников, цены бы ему не было… Над Одинцом посмеивались, но все кругом знали – без него как без рук… пропадая в походной мастерской, где среди проводов, аккумуляторов, паяльников, гаек, болтов и разного другого железа он и спал, но спал мало, ругался и гонял связистов. Чего-то сваривал, паял, клепал, по личной инициативе собирал спаренную пулемётную немецкую установку – для защиты штаба – и однажды на глазах у всех подшиб вражеский самолёт… Как ни кривился комполка…, пришлось ему Одинца представлять к ордену Отечественной войны, которого сам комполка не имел. Одинец же получил третий (!-Ф.Н.) орден и повышение в чине, сделался капитаном… И вот связь, налаженная под руководством Одинца и, более того, его же руками намотанная, лежала на дне реки, работала, другие же линии постепенно угасли. Радение Одинца, его умение, ценный талант» не всеми принимались адекватно. «Ты чё, жидовская морда, делаш?», — рычит «старший корпусной команды», видя его расправу с непригодной связью. А вот целый эпизод, показывающий взаимоотношения Одинца с окружающими: «… бурной деятельностью охваченный Одинец, потный, без ремня, сам себя загнавший до того, что рот его открыт во всю ширь, как у тех глушенных карасей. Одинец усовершенствовал бочку-вошебойку и теперь вот всем показывал, что никакой проволочной сетки спускать внутрь бочки не требуется, всё это заменяется обыкновенными палочками, которые валяются под ногами. Бойцы не понимали такого примитива, не знали, как палочки вставлять в бочку. Удивляясь технической безграмотности людей…, Одинец метался от бочки к бочке, лично забивал в каждую окружность бочки палочную решётку и, совершив техническое чудо, бодро орал ошеломлённым бойцам: «Вот и всё!.. А ты, дура, боялась!» (приправляя индивидуализированным матом – Ф.Н.).           

Но где-то перегрузили бочку, обрушили решетьё, замочили амуницию. Где-то бочку вовсе опрокинули, в кустах вопил ошпаренный боец, уже раздавался здоровый призыв: «Бить еврея!» Одинец… отважно налетал на объект, мигом всё приспособление восстанавливал и запалено кричал: «Сначала вошей бить  научитесь, потом уж за евреев принимайтесь!» — и рвал дальше,  чувствуя везде свою необходимость, радовался своей технической смётке (и «рукастости»? – Ф.Н.).           

«В каком вы виде, капитан? До чего вы распустились…» — отчитывал Одинца полковник Мусенок. Но это был единственный начальник в дивизии, которого Одинец не боялся, подозревалось даже (видимо, бойцами – не начальством же – Ф.Н.), что он его презирал. Взяв разгон, деловитый Одинец заполошно крикнул: «Занимайтесь своим пропагандом  у другом месте, а мне вас некогда выслушивать!» — и умчался помогать народу баниться, истреблять паразитов самыми простыми и доступными средствами» (и такое мог написать заядлый антисемит?! – Ф.Н.           

Мы видим, что, несмотря на немалый чин, Одинец не воспринимается бойцами как начальство. Другое дело – Скорик и Мусенок, в характеристиках которых большую роль играет упоминание об их прошлом. «Сирота Скорик по собственной воле, сирота-одиночка, ни родителей, ни жены, ни детей. Родителей предал…» — сообщает он о себе человеку, в котором обрёл друга, а автор, смягчая, комментирует: «Комнатный мальчик, выросший в достатке, в тишине городской просторной квартиры, не имеющий никаких родственников и друзей, он совсем потерял голову и подписал отречение… А через полгода… сообщили, что произошла роковая ошибка. Папа его, Соломон Львович, был учёным, работал на военное ведомство…, был одним из крупнейших специалистов в отечественной и мировой оптике».          

Имея  неограниченную власть (вспомним другого «особиста», расправлявшегося с невиновным, как он всё-таки понимал, Боярчиком), Скорик, помня «роковую ошибку», из-за которой расстреляли его отца, не преследует ни дерзких вояк (будь то несдержанный, но геройский Щусь, ставший ему другом, или боец, запустивший в него чернильницей в ответ на предложение стать «стукачом»), ни попавших в беду по недомыслию братьев Снегирёвых. Он старается спасти и тех, и других и просто рвётся на фронт.            

Характеристику на Мусенка мы получаем задолго до его появления в романе (да и появляется он воочию лишь дважды, предпочитая «руководить» по телефону, используя единственно работающую связь): «Он – друг и чуть ли не родственник Мехлиса» (любимца Сталина – Ф.Н.). Между двумя «явлениями Мусенка народу» он выдаёт своё «кредо»: «Значит, какой-то батальон (который может погибнуть из-за занятой «пропагандом» связи – Ф.Н.) вам важнее слов самого товарища Сталина?»        

Мы узнаём, что, «работая по Южному Уралу корреспондентом «Правды», где главным редактором заправлял его давний соратник Мехлис…, Мусенок писал разносные статьи об оппортунистах, троцкистах, врагах народа и загнал в лагеря, подвёл под расстрел Челябинский обком партии, следом и руководящую верхушку области подчистил».    

О многом говорит портрет этого ничтожества, которому дана большая власть и потому его и презирают, и  бояться: «… маленький человечек в крохотных, почти кукольных сапожках… у человека-карлика были крупные, старые черты лица, лопушистые уши, нос в черноватых дырках свищей, широкий налимий рот с глубокими складками бабы-сплетницы в углах, голос с жестяным звяком…, отечные пёстренькие глаза…» (Щедрин «отдыхает»! – Ф.Н.).

А рассказ о мирных  «подвигах» Мусенка завершается так: «… в Златоусте не осталось ни одного храма, вместо царя прямо у богатейшего музея рылом (!-Ф.Н.) в дверь поставили Ленина, махонького,  из чугуна отлитого, чёрного… этот гномик – копия Мусенка» (не Мусенок – его копия, а он – Мусенка! – Ф.Н.).

Из последних строк ясно: Астафьев ненавидит «вождя пролетариата» и то, что он своим «пропагандом» наделал в стране. Но ведь Мусенок связан и с «продолжателем его дела» — Сталиным (через любимца последнего – Мехлиса, который «погубил три армии под Керчью»). Любители «залезать на шкаф» обнаружат в комментариях автора к последнему изданию «Проклятых и убитых» (2010 года) такие строки: «Троцкий, Дзержинский, Урицкий, Менжинский и прочие «друзья  и спасители русского народа» (ниже к ним добавляются Вышинский, Ежов, Берия – Ф.Н.), ведомые жидо-чувашом, скрывавшимся под псевдонимом Ленин, творили… чудовищные дела». Разве здесь речь о евреях (Но ведь и в «Пастухе и пастушке» старый солдат Ланцов говорит о «своём доморощенном боге с бородкой иудея»)?       

Думается, Мусенок вполне мог быть любой другой национальности (главное – бесплодие того, чем он занимался сам и заставлял заниматься других). Старого, израненного на войне человека, писавшего роман и комментарий к нему незадолго до смерти, по-видимому, соблазнило художественное воплощение гнусной поговорки антисемитов: «Два еврея – блат», и он опять, как встарь, обиженный негостеприимным приёмом делегации русских писателей в Израиле, «наговорил глупостей всяких». Простим ему, как мы прощаем Пушкину, Лермонтову, Гоголю, не считая их антисемитами даже за «жидов» в художественных произведениях. Мы ценим их «не только за это».

Феликс Нодель